Кино-2025. Голубая луна

Продолжаем.

Ричард Линклейтер, как никто другой в мире кино, воплощает своим творчеством принцип «carpe diem». Жить здесь и сейчас, ловить момент – вот условия существования его лучших историй, его главный интерес и эстетическое кредо. И, если трилогия «Перед…» и «Отрочество» были экспериментами в настоящем (пускай и разнесенном в пространстве и времени), в последние годы Рика все больше интересует прошлое.

На этом фоне его олдскульный дух, его явное не-следование трендам становятся только заметнее. Недавний «Хитман» – комедия в стиле, скорее, 90-ых, максимум – рубежа веков. «Аполлон-10/1/2» – ностальгическое путешествие в детство режиссера (конец 60-ых), где элемент вымысла, как и сама анимация, смотрятся так же органично. Не говоря уже о сотнях упоительных, неведомых чужаку мелочей: что в те годы смотрели, во что играли, где и как проводили время, что происходило вокруг. О том, каково это было – жить в эпоху полета на Луну, в тот конкретный и неповторимый период.

Такой же уникальный отрезок представляли собой и поздние 50-ые, когда в кинематографе Франции грянула творческая революция. «Новая волна» Линклейтера уже была бы главным синефильским (и не только) проектом ушедшего года. Но автор «Под кайфом и в смятении» просто не умеет сидеть на месте. В том же 2025-ом он решил двинуться еще дальше – прямиком в 1943-ий, в разгар Второй мировой. Хотя война здесь – далекий, почти беззвучный фон. Лишь несколько страшных цифр и воспоминаний ворвутся на экран, чтобы напомнить нам о реальности.

Повод же рассказать историю куда более эскапистский. Речь о премьере мюзикла «Оклахома!», что состоялась 31-го марта 1943-го и сопровождалось небольшим, но пафосным банкетом. На это событие мы смотрим глазами Лоренца «Ларри» Харта – 47-летнего поэта-песенника, известного по театрально-бродвейскому дуэту Харт-Роджерс. Он блистал в 20-30-ые годы и просуществовал почти четверть века. Нечто вроде Бенни и Бьорна из Аббы, когда один пишет слова, а другой – музыку. Удивительный, но реальный симбиоз.

И, если вы, как и я, никогда не слышали о Харте, это не имеет значения. Ситуация тут очень проста: композитор Ричард Роджерс, впервые поработав с другим автором, добился невероятного успеха, притом что явно поступился качеством. Более утонченный Лоренц презирает «Оклахому!», но хочет быть свидетелем торжества друга и поговорить о дальнейшем сотрудничестве. Он уходит с финала постановки и заранее окапывается в баре. Бармен и два случайных посетителя составляют ему компанию, становясь не столько собеседниками, сколько слушателями монологов Ларри.

Не считая первых минут, все действие «Blue Moon» (одного из самых узнаваемых хитов дуэта) представляет из себя классическую пьесу, не покидающую пределов ресторана и собирающую всех участников. Как и любая хорошая стилизация, фильм Линклейтера очень напоминает, мимикрирует, но все же выглядит работой современной.

Как минимум, вылизанное изящество «золотого» Голливуда не позволило бы себе настолько откровенных и игривых диалогов, такой сдержанной замкнутости в рамках одной небольшой декорации. А главное – такой человечности. Сохраняя всю элегантность и эстетику эпохи, Рик создает куда более живое и трепетное кино, воскрешая – или вновь создавая – в нашей памяти образ жившей когда-то личности («forgotten but not gone» гласит неофициальный слоган).

Поначалу Ларри кажется нам сомнительным объектом для симпатии со своими шуточками ниже пояса и увлеченностью двадцатилетней студенткой. Он тараторит без умолку, разливается в откровенностях и сражает наповал остроумием. Он придумывает окружающим имена и бесконечно играет словами. В какой-то момент недалекий бармен Эдди выстреливает откровением: для каждого, кто устраивает такие «представления», 99 процентов людей – всего лишь статисты, а ты, в свою очередь, – такой же статист для них. Подмечено верно, но не исчерпывающе.

Харт настолько же язвителен, насколько и уязвим. Его тирады – не только и не столько черта характера, сколько средство спасения, забвения себя, которого наш лирик ищет и в бутылке. В этом свете доверительная обособленность бара, как и все происходящее, выглядят уже совсем иначе. Каждый из трех собеседников, как и сама атмосфера, подобраны ненавязчиво теплым, почти ласковым к Лоренцу образом. И молодой начинающий композитор (солдат в увольнительной), и скромно-благородный писатель Уайт, и услужливый по природе бармен – все они участливо-терпеливы, все как будто бы понимают. Возбужденное, тревожно-ожидающее состояние Харта слишком бросается в глаза. Он то и дело оборачивается, ожидая прихода Роджерса в толпе восхищенных подхалимов, а вместе с ними – той самой студентки, его «irreplaceable Elizabeth».

Опять же, очень незаметно Линклейтер дает почувствовать, как меняется обстановка, как на заднем плане появляются гости, а солдат-пианист подбирает речам поэта подходящие мелодии из прошлого. Бесконечные восхваления Элизабет, чью красоту Лоренц тщетно пытается описать, кажутся поначалу забавными, не особенно серьезными. Стареющий ловелас, популярный некогда писатель влюбляется в свою протеже и начинает грезить о ней, в том числе – и об известной близости. Увлекающаяся артистичная натура, склонная к преувеличениям, тянущаяся всегда к мечте, к недостижимому идеалу, – все это понятно, а зачастую и банально, пошленько. Не то чтобы вызывает доверие.

«[Харту] было настолько неуютно в собственном теле, что он, вероятно, спасался тем, что старался быть самым смешным и умным парнем в комнате». Так говорил о своем герое Роберт Каплоу, написавший сценарий к этому фильму. (Что поразительно, ведь и общий подход, и детали – все абсолютно линклейтеровское. Возможно, они прорабатывали идею вместе). Другие современники Харта также отзывались о нем как об очень грустном, явно одиноком человеке. Искристая отточенность текстов, их живое звучание и юмор – все это лишь оттеняло тоску и отчаяние их автора, проступавшие как бы исподволь.

Лоренц был маленького роста (не больше 152 см) и прекрасно понимал, что ему не светит успех в отношениях. Кроме того, хотя это не доказано, он был, вероятно, гомосексуалом. Харт слыл эксцентричной, неуравновешенной натурой и мог неделями не выходить из запоя. Через семь месяцев после описанных событий он вышел на улицу с другой премьеры и там продолжал пить. Его нашли сидящим на обочине и дрожащего увезли в больницу. Через четыре дня поэт умер от осложнений пневмонии.

Именно со смерти Харта, в традициях «Гражданина Кейна», начинается «Голубая луна». Мы узнаём о ней в формате повседневной, безжалостно-формальной сводки, пока сам Ларри лежит, еще живой, на асфальте. Но 31-го марта ни он, ни окружающие люди не знают о предстоящей трагедии. Из-за этого с самого начала фильма над сюжетом повисает грустная, сочувственная нотка предрешенности. Словно искра в ночи, вспыхивают перед нами простые, но такие значимые теперь события. Вся эта суета, все слова и действия Харта – его звездный час, невольное завещание.

Прочитав первую версию сценария, Линклейтер назвал это «воем в ночи». «Лоренц словно вальсирует между разными комнатами и реквизитами нью-йоркского бара: лестница, гардероб, фортепиано, всё это – часть мизансцены. Дым сигар, запах виски и теплота от слишком разгорячённых ламп ощущаются при каждой смене кадра. Такая интимная обстановка только подталкивает излить душу, поделиться безумными идеями, дерзко признаться в любви или же оказаться на грани непрекращающегося потока слёз».

Так сказано в одной из рецензий – и сказано очень точно. Как загнанный и предчувствующий кончину зверь, Харт мечется между мыслями и друзьями, желая показать, как он по-прежнему жив, талантлив, нужен, – и как нужно ему внимание. Увы, все кругом рассыпается, не откликается тем же порывом, и даже немногословно-понимающий Уайт так не вовремя покидает бар.

В этом отношении приятно поражают два связанных между собой чувства – чувство диалога и чувство пространства. Каждый из уголков, где происходят важные разговоры (в тесноте гардеробной, на пролете лестницы, в закутке у бара), дышит своей индивидуальной и ощутимой интимностью. Линклейтер всегда был мастером места, из которого и вытекает переживание момента. Место и человек.

Пятнадцатиминутная сцена в гардеробной – один из самых виртуозных и уютно-разящих диалогов, что я видел за долгое время. Сценарий Каплоу основан на переписке Лоренца и Элизабет Вейланд, – той, которой наш поэт так очарован, о которой столько уже всем наговорил. И вот она перед ним. В красочных, уморительно-поэтичных местами подробностях девушка повествует о своих «приключениях», связанных с одним красавчиком. Ситуация нелепая и неловкая, почти противная, но рассказ получается искренним. Элизабет наблюдательна и неглупа, но в то же время плохо разбирается в людях. В чем сама же и признается Ларри, замечая, что отправилась бы за тем парнем на край света, хотя ему нет до нее никакого дела.

Есть тут что-то от «Бремени страстей человеческих», ведь та, кого Харт боготворит, не так чтобы этого достойна. (Иронично, что именно роман Моэма – один из его подарков). В любом случае, с преданностью бескорыстного друга, почти с ненасытностью он впитывает каждое слово Элизабет, увлеченно поддерживает диалог. И, смотря в глаза этого живого и цветущего существа, испытываешь светло-тоскливое чувство обреченности, знакомой недостижимости. Как будто вся эта красота, вся эта жизнь, ее дивные обещания – все это есть, но не для тебя. Все это минует, пойдет своим банальным житейским чередом.

И в то же время испытываешь радость – просто от переживания сопричастности. Весь этот разговор – словно момент, застывший в вечности, словно сказочная реальность на двоих, какой была она в «Перед рассветом». И Лоренц пытается жить в этой сказке, творить ее в убежденных и горячих словах – для других и самого себя. Он уверяет своих слушателей, что уж сегодня-то все у них с Элизабет получится. Что ночью, у него на квартире, состоится грандиозная вечерника, куда он с душой нараспашку зазывает всех, даже парня, доставившего букеты. Но мы слишком и заранее знаем, что никто туда не придет. Знаем, что Элизабет он был не нужен. И она, и другие женщины любили Харта как наставника, как прекрасного собеседника и благодарного слушателя, – любили всегда «по-другому». И по-другому, наверное, быть не могло.

Из еще одной рецензии: «Лоренцу Харту в его исполнении хочется верить, им хочется дорожить, его хочется слушать и, конечно же, любить. Каждый зритель, даже совершенно ничего не знающий об американской театральной сцене прошлого века, будет окрылён харизмой поэта, просить encore после каждого рассказа и, конечно же, уходить после встречи с самыми окрылёнными чувствами». То, как Ларри ищет и схватывает красоту, каким словесным пиршеством оборачивается у него всякий повод и малейшая мелочь, вызывает огромную симпатию. Влюбляет сама влюбленность человека, и даже бармена или пианиста не может не захватить этот поток. При его поведении оно кажется парадоксальным, но Харту куда важнее и интереснее другие. Другие мужчины и женщины, другие переживания и жизни.

«Чтобы быть писателем, нужно объять внутри себя всех на земле» – замечает он еще в начале фильма. «Я становлюсь пьян от любой красоты. От мужчин, от женщин, от запаха в магазине сигар, от безумно красивой 20-летней поэтессы с бледно-зелеными глазами и двумя крошечными веснушками на левой щеке» – отчаянно выпаливает Лоренц, заканчивая разговор с Элизабет. Для большинства людей все это звучит неубедительно. Ловким и выгодным оправданием, витающими в облаках словесами. В лучшем случае – милым чудачеством.

Но режиссер и сценарист пытаются сказать нам как будто другое: любовь и интерес поэта всегда универсальны. Они выше мирских представлений, выше непонимающе-гнусных обвинений, выше проявлений пола. В конце концов, Ларри Харт – человек явно добрый. Оскару Хаммерстайну, заменившему его в дуэте с Роджерсом, он не говорит той правды, что еще недавно изливалась из него праведным негодованием творца. Честно и с мучительной обреченностью Лоренц разыгрывает положенные восторги, да и, возможно, не хочет обижать человека, проявлять и без того очевидное интеллектуальное превосходство.

И такой красноречивый интеллектуал, как Итан Хоук, справляется со своей ролью блестяще. Да, во многом он напоминает того Хоука, каким и всегда выглядел у Линклейтера, – скажем, в «Перед полуночью» или «Отрочестве», если говорить о позднем, – да и каким является, наверное, в жизни. И все же манера речи и слова, походка и прическа, отчаянное с надеждой заглядывание в глаза Роджерсу или Элизабет – все это трогает и убеждает без сомнений.

Как и двадцатилетнесть Маргарет Куолли (ей 31), которой так идет блонд и которая куда больше, чем привычно сексуальна. Рик верно угадал, что она сможет сыграть и милую простоту, артистичную юность, существо желанно-недоступное и одновременно приземленное. От Эндрю Скотта после ролей в «Шерлоке» и «Рипли» так и тянет холодной социопатностью, которая, хоть и неуютна, но уместна для образа Роджерса. А жгучая итальянская лощеность Бобби Каннавале, возможно, слегка и чрезмерна для бармена, но доверие вызывает моментально.

Большинству не-американцев и не-знатоков той эпохи не уловить и половины культурных отсылок, которыми сыплют здесь Каплоу с Линклейтером. Мельком Ларри дает наставление молодому постановщику Джорджу Хиллу, замечая, что историям о любви следует предпочитать истории о дружбе. (Привет «Буч Кэссиди и Сандэнс Кид»). Или писатель Э.Б. Уайт, ставший случайным конфидентом Лоренца и выслушавший от него историю про необыкновенного мышонка Стюарта. Это ведь чистое совпадение, что именно он написал «Стюарта Литтла»!

Но главная из отсылок, – конечно, «Касабланка». При первом появлении Харта в ресторане они с барменом разыгрывают сценку, прикидываясь Риком и Виктором Лазло. Даже белый костюм Эдди напоминает о герое Богарта, а уж финальный расклад с Элизабет – тем более. Она уходит с более молодым и перспективным Роджерсом, а пожертвовавший своей любовью Ларри довольствуется «началом большой дружбы».

Если же говорить о творчестве, Харт постоянно ворчит и поносит поверхностность, потакание публике, пытаясь убедить в этом и преуспевшего друга. Сложность или доступность, артхаус или мейнстрим, искусство или развлечение, – война между этими полюсами обречена длиться вечно. Как бы то ни было, весь персонал ресторана подпевает «Голубой луне», все знают именно эту песню. Да, не тот уровень и не то признание, которого ожидал Харт, и все-таки – признание. Глупо, обидно, несправедливо, но по-человечески – очень понятно. Даже тепло. И свое небольшое утешение, светлую ноту под занавес наш поэт, кажется, находит.

И сама «Голубая луна» – кино, в общем-то, простое и прозрачное, щемяще-душевное, кино с человеческим лицом. С лицом человеческого несовершенства и человеческой доброты. Да, оно не может совсем обмануть нас и сильно порадовать. Простого человеческого счастья Ларри Харту выпало немного. Но вот он перед нами – дышит и лицедействует на экране. И, рассуждая о преодолении смерти, по-своему его добивается. Спасибо Роберту Каплоу и Ричарду Линклейтеру. Спасибо, что есть кино.

Оценка: 7,5 из 10