Герой, Злодей и Антигерой, с точки зрения психологии. Почему наш мозг оправдывает злодеев?
В прошлой статье мы подробно разобрали анатомию Мономифа и выяснили, почему истории вообще вызывают у нас эмпатию на нейробиологическом уровне. Но ни одна, даже самая гениальная сценарная структура не сработает без тех, кто двигает этот сюжет вперед - без персонажей, за которых мы отчаянно болеем, или тех, кого искренне ненавидим.
Поэтому сегодня мы поговорим о стержне любого нарратива: Героях, Злодеях и Антигероях. Ранее я уже выводил собственную схему «Ядра персонажа», которую регулярно использую в своих статьях, но в этот раз мы пойдем другим путем - в нарративную роль персонажа. Мы посмотрим на эти роли не только через призму удобных сценарных шаблонов, но и с точки зрения моей любимой психологии.
Тут я позволю себе то чего обычно не позволяю, в основных лонгах - личное отступление. Так что можете если что пролистывать сразу к сути.
Изначально в планах было другое: я всё-таки посмотрел «Супергёрл», и учитывая мою давнюю любовь к вселенной DC и к героине в частности, логично было бы вслед выпустить подробный разбор персонажа, как я это сделал с Суперменами и Бэтфлеком. Но фильм вызвал у меня...то что вызвал, и лучше чтобы этот текст не превратился в одну сплошную «истерию» (которой в будущем избежать, будем реалистами, всё равно не удастся), лучше взять тактическую паузу. Всё-таки я хочу подойти к препарированию этого персонажа с холодной головой и скальпелем в руках, чтобы разбор получился объективным.
Но поскольку статья опять откладывается, я решил расчехлить свой старый список тем которые думал разобрать, тем более тема небольшая. И если у вас есть интересная тема - пишите ее в комментариях. Может быть разберу.
О персонажах
Персонажи представляют собой наиболее важный элемент любого повествования, поскольку именно через их восприятие, мотивации и поступки аудитория постигает сюжет, сеттинг и фундаментальные темы произведения. На протяжении веков классическая литература, мифология и драматургия опирались на строгую моральную дихотомию, где центральный конфликт разворачивался между безупречным Героем и абсолютно деструктивным Злодеем - будь то древнегреческий миф о Персее и Медузе Горгоне или противостояние Тесея и Минотавра.
Этот конфликт, хоть и был максимально простым и бескомпромиссным, выполнял критически важную функцию. На ранних этапах развития нарратива обществу требовались четкие моральные координаты. Классический Герой выступал действующим лицом, и абсолютной персонификацией порядка и просоциального поведения. Злодей же воплощал коллективную Тень в ее самом первобытном виде - как чистый хаос, угрожающий стабильности. Аудитория получала понятную, безопасную парадигму, в которой победа светлой стороны подтверждала незыблемость и правильность мироустройства.
Однако по мере усложнения и развития психологии эта бинарная система начала изживать себя, и дошла в том числе и до искусства. Стало очевидно, что кристально чистых мотиваций не существует. Да и сама аудитория и многие авторы перестали верить в картонных спасителей, лишенных внутренних изъянов, потому что идеальность исключает уязвимость. И как мы выяснили ранее, без уязвимости невозможна подлинная эмпатия, что в конечном итоге было доказано научными методами (или по крайней мере нашло свое подтверждение).
И в этом однозначно есть правда - невозможно искренне сопереживать тому, кому ничего не стоит принять правильное решение. Нам нужен персонаж, который делает моральный выбор через сопротивление среды, внутренние сомнения и преодоление собственных травм. Запрос на этот психологический реализм запустил неизбежную эволюцию архетипов и популяризации новых архетипов, включая - Антигероя. Но не ограничиваясь им.
Но вместе с этим, появились и вопросы, которые долго мучили психологов, в большей степени - медиапсихологов, то есть тех кто изучают, как современные средства коммуникации влияют на психику человека, его восприятие, эмоции, поведение и взаимодействие в обществе. Кроме этого появилась теория аффективной диспозиции (ADT) которая утверждает, что зрители непрерывно оценивают действия персонажей через призму собственных моральных стандартов. То есть мы испытываем симпатию к персонажам, чьи действия мы считаем морально правильными, и антипатию к тем, кто нарушает моральные нормы. Однако морально неоднозначные персонажи разрушают эту парадигму, поскольку они постоянно нарушают моральные нормы, но аудитория продолжает желать им победы и искренне сопереживает.
Кроме того, как я и говорил в прошлый раз, на примере исследований Кита Оутли и Джонатана Готтшалла, и конечно же Пола Зака (не упоминал, но исследования в этой области проводил он), когда мы наблюдаем за Героем, проходящим через свои испытания, наш мозг - во многом благодаря работе так называемой «теории разума» (или «Theory of Mind») и дефолт-системы мозга (или «DMN»), практически не делает строгих различий между вымышленной угрозой и реальным эмоциональным опытом. Другими словами, мы учимся и буквально проживаем с героем его собственную жизнь, что было бы невозможно сделать без грамотно выстроенного эмпатического моста и прочного психологического каркаса самого персонажа, с которым зритель может себя ассоциировать. Но опять таки, всё это очень трудно клеится с героями других этических стандартов. Но благо, ответы всё таки есть.
Но прежде чем вываливать на вас всю эту академическую теорию - а концепций, объясняющих этот зрительский парадокс, у нас много, и единого консенсуса у специалистов нет - нам необходимо рассмотреть сами архетипы, прежде чем двигаться далее. Бессмысленно применять сложные философские и психологические инструменты к персонажам, пока мы не понимаем, как устроена их изначальная база.
Герой и Злодей
Начнем, конечно же, с самой простой и железобетонной базы. Классический Герой (которого часто приравнивают к термину «Протагонист») традиционно описывается через набор социально одобряемых качеств. Это смелость, непоколебимая уверенность, физическая или моральная стойкость и, что самое главное, готовность к самопожертвованию.
Фундаментальным ядром такого персонажа является альтруизм. Который обязан присутствовать или сформироваться в нем, даже если герой обременен мрачным прошлым, закрыт в себе или носит маску циника. Это связана с тем что аудитория должна на подсознательном уровне считывать его внутреннюю доброту и просоциальную направленность (ну и просто можете вспомнить финал моей прошлой статьи). Поскольку с точки зрения эволюционной психологии, мы биологически запрограммированы симпатизировать тем, кто ставит интересы общества выше личного комфорта. Именно через этот альтруизм мы, как правило, идентифицируем себя с персонажем, чувствуя себя в «комфорте и безопасности» рядом с ним.
С точки зрения структуры, главная нарративная функция Классического Героя - это реакция на хаос. Он выступает как иммунная система истории: и его задача заключается в восстановлении баланса, который был нарушен Злодеем, и возвращении мира к состоянию гармонии. Но не менее важно и то, что я и профильные специалисты всегда выделяем в Герое: его психологический каркас почти всегда строится на Деонтологии или Этика Добродетели - приверженности долгу и правилам, о которой я отчасти говорил в своих ранних статьях о Бэтмене. Для такого персонажа важен не столько конечный результат, сколько правильность самого поступка. Другими словами, у Героя есть нерушимый кодекс, и он скорее пожертвует собой и проиграет тактически, чем нарушит свой внутренний закон. Им движет вера в то, что цель не оправдывает средства, и именно эта моральная несгибаемость делает его тем самым фундаментом, на котором держится сюжетный «порядок», выступающий главным врагом «хаоса».
В Нарратологии часто выделяют разные категории героев, которые как отмечают профильные теоретики (такие как Джон Труби или Кристофер Воглер), чаще классифицируются по типу их пути и способу инициации в сюжете.
- Избранный. Это герой, который с самого начала предназначен для великой цели в силу пророчества, уникального происхождения или скрытой силы. Глубоко внутри он осознает свою исключительность, и сюжет построен так, что только он один способен одержать победу над главным злодеем. (например, Нео из «Матрицы» или Гарри Поттер)
- Невинный. Персонаж, чьей главной силой являются чистота, надежда и уязвимость. Он часто служит моральным компасом истории и бросает вызов коррупции и несправедливости не физической силой, а своей искренностью. (один из лучших примеров это конечно же Фродо Бэггинс из «Властелина колец»)
- Случайный герой. Обычный человек без выдающихся навыков или сверхспособностей, который попадает в экстраординарные обстоятельства. Он не стремится к подвигам, но совершает их, потому что того требует его внутренний моральный компас. (например, Хью Кэмпбелл из «The Boys»)
- Трагический герой. Благородный и выдающийся персонаж, который обладает роковой слабостью или фатальной неспособностью пойти на компромисс, что неизбежно приводит его к падению или гибели в финале истории. (например, Торин Дубощит из «Хоббита», или Нэд Старк из «Игры престолов»)
Хаос в свою очередь воплощает Злодей (или Антагонист, хотя технически эти понятия не всегда тождественны), который противостоит Герою. Его существование в сюжете как правило продиктовано жестокой необходимостью создать давление для героя, без которого нет и трансформации. Злодеи традиционно мотивируются деструктивными факторами - абсолютным эгоизмом, жаждой тотального контроля, разрушения или чистой нигилистической злобой. И победа злодея означала бы не сколько смену власти, сколько окончательное аннигилирование порядка и погружение мира в первобытный хаос.
Кроме того, в сценарной таксономии и мифологии злодеев часто делят на несколько базовых подтипов, которые формируются вокруг того, в какие именно социальные страхи и коллективные травмы они бьют.
И хотя единого, железобетонного списка злодейских амплуа не существует, специалисты чаще всего выделяют следующие категории:
- Зверь. Это неразумный монстр, действующий на основе слепых инстинктов, с которым абсолютно невозможно договориться или воззвать к совести. По сути воплощающий дикую природу вне привычной морали. (например, Думсдэй у DC или Ксеноморф из «Чужого»)
- Машина. Бездушный технологический конструкт или безликая система, полностью лишенная эмпатии и человеческого фактора. (подходящий пример это Агент Смит из «Матрицы», менее подходящий это Альтрон из Marvel)
- Задира. Это персонаж, движимый комплексами, глубокими детскими обидами и манией самоутверждения. (Как Джоффри Баратеон из «Игры престолов»)
- Вдохновитель. Это интеллектуал, предпочитающий ментальное противостояние физическому. (ярчайшим примером которого является профессор Мориарти)
- Фанатик. Это фигура, одержимая экстремальной идеологией, для которой люди - лишь расходный материал ради «высшего блага» или извращенной справедливости. (в кино последних лет яркой фигурой, воплощающей этот архетип, стал Танос из киновселенной Marvel)
- Приспешник. Классический исполнитель чужой воли, лишенный самостоятельной субъектности. (например, назгулы из «Властелина колец»)
- Воплощенное зло. Это по сути метафизическая персонификация хаоса без сложной предыстории и человеческих слабостей, само существование которой ставит под угрозу окружающих. (как, например, Майкл Майерс из «Хэллоуина» или Древние боги из Warcraft)
И как я уже отмечал ранее, хороший злодей никогда не существует в вакууме. Он имеет неразрывную, часто зеркальную или символическую связь с героем. Злодей - это как правило инструмент хирургического препарирования уязвимостей протагониста. Если классический Герой держится за свой кодекс и деонтологию, то Злодей постоянно бьет именно по этим точкам, проверяя систему на излом, предлагая легкие пути или доказывая всю хрупкость устанавливаемого порядка. Без сильного антагониста самый благородный герой превращается в статичную декорацию, которой попросту негде проявить свою волю.
Антигерой
Ну а далее на сцену выходит фигура, доминирующая в современной поп-культуре - Антигерой.
Его появление стало следствием попытки индустрии развлечений избавиться от скучной, «картонной» идеальности. Растущий запрос зрителя на психологический реализм затронул и классических Героев: авторы начали прописывать им сомнения, внутренние конфликты и травмы, делая спасителей более уязвимыми и человечными, вплоть до мрачности.
Однако здесь же индустрия угодила в ловушку: мрачность стали ошибочно приравнивать к глубине и взрослости. Темные сюжеты и циничные протагонисты начали восприниматься аудиторией как более честные и достоверные, тогда как светлые истории априори клеймились (и клеймятся до сих пор) как инфантильные и оторванные от реальности, игнорирующих несправедливость и страдания. И хотя в действительности даже самые «солнечные» современные нарративы и герои строятся на понимании того, что мир фундаментально жесток и хаотичен, а сохранение эмпатии и доброты в нем - стали описывать как акт радикального сопротивления, а не наивной слабости. Массовый запрос на морально неоднозначных персонажей никуда не исчез.
По своей сути, Антигерой - это персонаж, осознанно лишенный традиционных героических добродетелей: безупречной морали, чистоты поступков или светлого идеализма. При этом он остается центральной фигурой, за которую аудитория отчаянно продолжает болеть. Антигерои часто действуют из соображений самосохранения, глубокого цинизма, жажды наживы или банальной мести. Их парадокс заключается в том, что в конечном итоге они совершают правильные, просоциальные поступки, но руководствуются при этом совершенно эгоистичными мотивами или используют неправомерные методы.
Если Классический Герой - это строгая деонтология, то Антигерой часто (не всегда) выступает воплощением радикального утилитаризма. Для него важен исключительно конечный результат, или другими словами: «цель оправдывает средства». Если для устранения глобальной угрозы или спасения невинных нужно лгать, пытать или хладнокровно убить злодея, Антигерой сделает это без долгой рефлексии о моральности своего поступка. У него всё еще присутствует определенный кодекс и внутренние ограничители (например, никогда не трогать невинных), но его мораль куда более гибкая и допускает радикальные действия ради общего блага.
Эта моральная двусмысленность и личные пороки служат точным отражением тревог современного общества. Антигерои выступают живой критикой традиционной морали, показывая аудитории, что в сложном, сером мире порой невозможно сохранить руки в чистоте, если ты действительно хочешь устранить хаос.
И как и в случае со злодеями, академические и литературные исследования выделяют спектр антигероев, классифицируемых по степени их морального падения и готовности переступить черту.
- Классический Антигерой. В отличие от традиционного героя, он полон сомнений, страхов и тревог. Он часто не обладает выдающимися навыками, физической силой или врожденным мужеством, но обстоятельства вынуждают его переступать через собственные слабости.
- Рыцарь в ржавых доспехах. Персонаж этого типа обладает сильным моральным компасом, но глубоко разочарован в мире. Он циничен, не верит в возможность глобальных изменений и вступает в борьбу крайне неохотно, пряча свою сохранившуюся эмпатию за маской грубости и безразличия. (Ярчайшим примером этого тропа является - Логан из «Людей X»)
- Прагматик. Этот персонаж готов активно действовать при столкновении с несправедливостью, однако его холодный утилитарный подход позволяет ему совершать сомнительные с этической точки зрения поступки ради достижения цели. (наглядный пример - Джейсон Тодд (Красный колпак) и Константин из DC)
- Недобросовестный Антигерой. Этот персонаж формально сражается на стороне добра, но абсолютно не считается с побочным ущербом, и может проявлять крайнюю жестокость и даже наслаждаться насилием по отношению к своим врагам. (Лучшим примером этого тропа является - Дэдпул из Marvel)
- Номинальный протагонист. Это наиболее темный край спектра, где персонаж классифицируется как «герой» исключительно в рамках конкретного нарратива. Его собственные ценности и мотивы откровенно зловещи (жажда убийства, власть, эгоизм), и мы болеем за него лишь потому, что его текущий противник представляет еще большую угрозу, но по сути своей это такой же злодей. (Лучшим примером этого тропа является - Билли Бутчер из «The Boys»)
Антизлодей
Раз уж мы препарировали Антигероя, было бы преступлением забыть о его зеркальном отражении - Антизлодее. О нем редко вспоминают как об отдельном термине, и причина, тут простая и максимально ироничная, и заключается в том, что в современной поп-культуре граница между ним и традиционным Злодеем уже практически стерлась.
Если Антигерой - это морально скомпрометированный персонаж, совершающий благие дела, то Антизлодей - это антагонист, творящий абсолютный кошмар, но руководствующийся благородными, трагичными или глубоко человечными мотивами. Его конечная цель часто бывает кристально альтруистичной и просоциальной: спасти свой вид от вымирания, искоренить преступность, остановить войны или разрушить коррумпированную систему. Однако методы, которые он для этого выбирает часто основаны на терроре, геноциде, тотальном контроле, и прочих чудовищных методах.
Антизлодей - это по сути абсолютный утилитарист в его радикальном виде. Он свято верит, что ради блага миллионов можно убить тысячи невинных, но при этом он и не наслаждается насилием, он воспринимает его как тяжелое, но необходимое бремя.
И я думаю, вы уже уловили суть - современный классический Злодей практически вымер, или даже скорее мутировал в Антизлодея.
Индустрия так сильно увлеклась прописыванием антагонистам «тяжелого детства» и «высших целей», что делать злодеев просто злыми стало казаться моветоном. Авторы так отчаянно пытаются заставить нас сочувствовать антагонистам, что порой мы понимаем их логику лучше, чем мотивацию самих Героев. Из-за чего, чистое зло как раз больше принимает форму Зверя или Машины, чем что-то человеческое.
В нарратологии выделяется несколько ключевых подтипов антизлодеев, каждый из которых по-своему манипулирует эмпатией аудитории:
- Экстремист. Этот персонаж искренне желает спасти мир, предотвратить войны, искоренить болезни или восстановить баланс ресурсов во Вселенной. Проблема заключается в том, что его план предполагает чудовищные издержки - массовый геноцид, ограничение свободы воли или уничтожение целых цивилизаций. Экстремист полностью осознает тяжесть своих поступков, но руководствуется радикальным утилитаризмом, считая, что утопия оправдывает любые средства. (ранее упомянутая киноверсия Таноса, идеальный пример такого тропа)
- Сломленный Антизлодей. Этот персонаж изначально не был злым - его трансформация стала прямым следствием перенесенных травм, предательства, потери близких или системной несправедливости. Аудитория как правило, глубоко сопереживает его боли и понимает истоки его ненависти. (хорошие примеры, Мистер Фриз из комиксов о Бэтмене и Киллмонгер из «Черной Пантеры»)
- Благородный Демон. Это злодей с нерушимым моральным кодексом. Несмотря на то, что он служит злу или возглавляет криминальную империю, у него есть строгие стандарты: он держит свое слово, не причиняет вреда невинным свидетелям или детям, и способен проявить милосердие к побежденному врагу. (например Захир из «Легенды о Корре» или Кроули из «Сверхъестественного»)
- Номинальный злодей. Это персонаж, чьи действия не являются объективно злыми; он просто выступает оппонентом протагониста в ситуации конфликта интересов. Часто он представляет собой служителя закона, преследующего героя, нарушившего правила, где обе стороны имеют равное моральное право на жизнь. (Например, Анатолий Сидоров из фильма «Миссия невыполнима: Протокол Фантом»)
- Симпатичный Тиран. Этот персонаж удерживает власть репрессивными методами и подавляет инакомыслие, но делает это из искренней уверенности, что только жестокий порядок способен уберечь его народ от тотального хаоса или внешнего уничтожения. Он приносит свободу в жертву безопасности, беря на себя груз принятия морально неприемлемых решений. (Отличным примером служит Силко из мультсериала «Аркейн»)
Как работает эмпатия к аморальному?
Теперь, когда все нарративные фигуры расставлены на доске, а их психологический фундамент детально препарирован, настало время вернуться к тому самому парадоксу восприятия, который мы обозначили в самом начале. Почему наш мозг вдруг начинает воспринимать откровенно аморальное поведение на экране как нечто привлекательное, а жестокие методы - как теоретически допустимые.
В теории, в реальной жизни наш этический компас сработал бы мгновенно: мы бы испытали закономерный ужас и отторжение к условному мстителю, вершащему самосуд, или прагматику, жертвующему людьми ради великой цели. Но в пространстве художественного вымысла авторы научились виртуозно взламывать нашу психику, заставляя нас обходить собственные базовые настройки.
Они используют специфические когнитивные уловки, которые усыпляют нашу моральную бдительность и заставляют выдавать индульгенцию тем, кто ее объективно не заслуживает. И в основе этого филигранного зрительского самообмана лежат несколько ключевых механизмов.
Утилитаризм и Деонтология
Начнем, конечно же, с базы, которую я отчасти уже затрагивал в статьях о Бэтмене и Красном Колпаке - противостояния утилитаризма и деонтологии. Этот конфликт служит катализатором глубокого философского напряжения, уходящего корнями в старые философские дебаты между двумя фундаментальными этическими системами. Спор, в котором человечество так и не поставило окончательную точку.
- Деонтологическая этика постулирует, что моральность поступка определяется исключительно его соответствием универсальным правилам и долгу, независимо от последствий. С точки зрения деонтологии, убийство невинного человека является абсолютным злом и табу, даже если оно позволит спасти миллионы жизней.
- Утилитаризм, напротив, утверждает, что моральная ценность любого действия зависит исключительно от его результатов. Цель утилитаризма - максимизация общего блага, счастья или выживания для наибольшего числа существ. Другими словами, эту концепцию можно свести к жестокой математике: если смерть определенной группы принесет глобальное благо большинству (например, предотвратит масштабный голод или остановит тирана), то это действие полностью оправдано.
Аудитория способна понять Антизлодея или Антигероя, использующего подобные методы, потому что утилитарная логика имеет рациональный смысл, и на глубинном когнитивном уровне мы признаем, что утилитарные аргументы математически верны, а его конечная цель часто идентична цели протагониста - минимизация долгосрочных страданий.
Здесь также стоит упомянуть теорию американского психолога Джошуа Грина, который разработал «Теорию дуальных процессов морального суждения». Согласно Грину, в процессе морального выбора в мозге конкурируют две независимые системы:
- Интуитивно-эмоциональная. Эволюционно древний, быстрый, автоматический процесс, который базируется на аффективных реакциях вроде «Убивать - это плохо! Кровь - это страшно!». В рамках нейробиологии и по теории Грина, эта система отвечает за строгую деонтологию (хотя Кант описывал ее скорее как построенную на холодном разуме).
- Когнитивно-рациональная. Эволюционно более новая, медленная система, требующая концентрации внимания и ресурсов рабочей памяти. Условно, она генерирует утилитарные суждения, способные математически рассчитать, что пожертвовать одной жизнью ради спасения пяти - логически оправданный шаг.
Возвращаясь к утилитарной логике, она подкрепляется тем что в реальной жизни мы регулярно сталкиваемся с тем, что неэффективная институционная бюрократическая система (законы, правила, суды) дает сбои и не является идеальной. Она часто защищает тех кого не следовало бы защищать, и позволяет «злу» оставаться безнаказанным из-за юридических или бюрократических формальностей. На фоне этого утилитарный персонаж предлагает радикальное, и главное - простое, привлекательное решение. Он берет на себя грех нарушения правил, чтобы система наконец-то дала справедливый результат.
Но именно здесь возникает мощнейшее психологическое трение. Как бы логично ни звучали эти расчеты на бумаге, наш мозг далеко не всегда готов принять эту холодную математику. Эволюционно и социально мы запрограммированы на эмпатию и инстинктивное отторжение прямого, неспровоцированного насилия. К тому же реальная история знает массу случаев, когда «мерзавец», которого общество заочно приговорило, оказывался абсолютно невиновным. Если бы с ним поступали строго утилитарно - устраняя без суда и следствия ради «безопасности большинства», это привело бы к необратимым трагедиям и обесценило саму идею справедливости. Именно для защиты от таких фатальных ошибок система с ее нерушимыми правилами и презумпцией невиновности, выступает жизненно важным предохранителем, даже если в моменте она кажется слишком медленной или неэффективной.
Тем не менее, в целом, это не отменяет изначальную идею того почему мы можем сопереживать идеям Анти-персоны.
Но как бы мы ни оправдывали радикальные методы неэффективностью системы, на эмоциональном уровне убийство или геноцид остаются для нас объективно аморальными действиями. Здесь вступает в силу моя любимая, классическая «проблема вагонетки», перенесенная в поп-культуру: мы можем логически понимать, что пожертвовать одним человеком ради спасения миллионов - это «выгодно», но наша природа все равно сопротивляется тому, чтобы своими руками дернуть за рычаг.
Именно об этом конфликте и говорит теория Грина: когда мы видим на экране Антизлодея (вроде Таноса), перед нами предстает абсолютное, пугающее воплощение «Когнитивно-рациональной системы». Его утилитарная логика математически безупречна, и наша собственная логика невольно с ним соглашается - мы понимаем его правоту. Но масштаб насилия вызывает панику у нашей «Интуитивно-эмоциональной системы». Именно из-за этого возникает колоссальное психологическое трение.
Возникающий когнитивный диссонанс цепляет нас эмоционально: мы сопереживаем такому персонажу не столько потому, что считаем его методы правильными, сколько из-за невероятной тяжести этого морального выбора и того груза который он взял на себя.
Но одной лишь тяжести выбора или согласия с результатом, недостаточно, чтобы мы могли искренне болеть за персонажа, творящего ужасные вещи. Чтобы наша психика окончательно не «сгорела» от этого морального напряжения, мозг запускает другой, куда более хитрый защитный механизм
Теория морального разотождествления
Концепция морального разотождествления была разработана канадско-американским психологом Альбертом Бандурой. По сути, теория объясняет, каким образом обычные, социально адаптированные люди способны совершать или оправдывать объективно жестокие поступки, не испытывая при этом разрушительного чувства вины и сохраняя свою позитивную самооценку и свои моральные идеалы. Бандура доказал, что наши моральные стандарты не являются жестким, монолитным регулятором - они могут избирательно деактивироваться.
По сути, это встроенный механизм, чья задача - использовать когнитивные уловки, чтобы обойти наш внутренний фильтр и временно закрепить эмпатию. Процесс этой «деактивации» протекает через специфические когнитивные механизмы, которые выступают своего рода «крючками», обманывающими наш мозг.
И, как доказали исследователи в области медиапсихологии, аудитория активно использует ровно те же самые механизмы в процессе потребления любого рода контента: от СМИ до глубинной литературы. Мы делаем это бессознательно, чтобы оправдать действия любимых людей и персонажей, и продолжать наслаждаться произведением без мучительного когнитивного диссонанса.
К числу таких уловок, выделенных Альбертом Бандурой, относятся:
- Моральное оправдание. Рефрейминг деструктивного поведения как акта, служащего высшей, социально значимой цели (например, преступный акт подается не как преступление, а как «защита невинных»).
- Эвфемистическое маркирование. Использование стерильного, смягчающего языка для описания жестоких действий, скрывающего их истинную природу. (когда вместо «массовое убийство» звучат термины «зачистка», «сопутствующий ущерб» или «нейтрализация угрозы»)
- Выгодное сравнение. Оправдание действий персонажа путем их сравнения с еще более чудовищными альтернативами или действиями его врагов (условное - «Да, я мерзавец, но злодей вообще монстр, так что на его фоне я - гуманист»)
- Смещение ответственности. Перенос личной вины персонажа на авторитет, систему или непреодолимые обстоятельства, вынудившие его действовать (чаще всего принимает форму - «У него не было выбора» или «Его вынудили обстоятельства»)
- Диффузия ответственности. Распределение вины внутри группы, что делает личный вклад персонажа менее значимым (опять же, классическое - «Он лишь часть системы»)
- Искажение последствий. Игнорирование, минимизация или оспаривание реального ущерба, нанесенного действиями персонажа (когда зритель и авторы закрывает глаза на горе семей погибших «статистов»)
- Дегуманизация. Лишение жертвы человеческих качеств, приписывание ей животных черт или восприятие ее как безликой массы (Солдаты, клоны, пришельцы и т.д)
- Атрибуция вины. Утверждение, что жертвы сами спровоцировали насилие своими действиями и заслужили свою участь (классическое - «Они первыми начали» или «Он убил мою собаку»)
В своих исследованиях специалисты также пришли к важнейшему выводу: готовность аудитории принять поступок, критически зависит от мотивации персонажа и исхода его действий.
Если антигерой совершает аморальный поступок, но руководствуется альтруистическими мотивами, а сам поступок приводит к позитивному исходу - наш мозг с радостью дает зеленый свет. Мы охотно применяем механизмы морального оправдания и продолжаем симпатизировать персонажу. Напротив, если мотивация эгоистична, процесс разотождествления блокируется, и магия разрушается - мы видим перед собой просто мерзавца, а уровень удовольствия от истории резко падает.
Антигерой как психотерапевт
Помимо когнитивных уловок, которые используют сценаристы, существует еще одна поразительная причина нашей любви к «плохим парням». Существуют исследования, согласно которым, парадоксальная эмпатия к морально неоднозначным персонажам напрямую зависит от того, насколько мы сами «накосячили» в реальной жизни.
Чтобы это доказать, медиапсихологи провели эксперимент. Участников разделили на две группы: одних попросили вспомнить свои недавние добрые дела, а других - свои мелкие грехи, этические провалы и поступки, за которые им было стыдно. После этого обеим группам предложили прочитать истории о морально серых персонажах.
Результат оказался...думаю вы и сами догадались какой. Те индивиды, которые испытывали фоновое чувство вины за собственные действия, получали от историй про антигероев гораздо большее удовольствие. Они активнее сопереживали, глубже вовлекались в сюжет и по итогу демонстрировали резкий эмоциональный подъем.
Этот феномен объясняется механизмом нисходящего социального сравнения (Downward Social Comparison). Это встроенный в нашу психику защитный рефлекс, заставляющий нас сопоставлять себя с теми, кто - хуже, злее или находится на самом дне. Когда вы совершаете неэтичный поступок в реальности (нагрубили близкому, соврали начальнику, смалодушничали), самооценка человека падает, а совесть начинает давить. Но при просмотре или чтении историй про неоднозначных героев, наш мозг цепляется за экранного негодяя и формирует спасительную терапевтическую установку: «Да, я, конечно, оступился, но я хотя бы не так плох как он».
Этот бессознательный трюк мгновенно снимает внутреннее напряжение. Экранный монстр работает как громоотвод для нашего собственного стыда. Мы отпускаем себе мелкие грехи за счет чужих, гипертрофированных пороков, восстанавливая позитивную самооценку. Таким образом, морально неоднозначные персонажи функционируют не только как элемент поп-культурного развлечения, но и как мощный, бесплатный инструмент психологической саморегуляции, который также вознаграждается дофамином.
Однако у этой терапии есть одна отрезвляющая вещь: она не лечит причину, а лишь снимает симптом. Мы не учимся прощать себя - мы просто на время забываем о своей вине, спрятав её за чужой, гипертрофированной тьмой.
И, к слову, эта же самая теория нисходящего социального сравнения дает возможный ответ на другой популярный вопрос современного кинематографа: почему нынешних главных героев всё чаще делают откровенными «слюнтяями», невротиками или неудачниками. Потому что по сравнению с ними мы ощущаемся более компетентными, взрослыми и собранными людьми. Но это лишь моя теория.
Нейробиология
Также не стоит забывать и нейробиологическую основу, которую мы активно использовали в прошлый раз. Как мы уже говорили в прошлой статье, грамотно-выстроенная история способная буквально меняет химию нашего мозга. На определенных сюжетных поворотах мы получаем реальные дозы гормонов: дофамина (гормон счастья), кортизола (гормон стресса) и окситоцина (гормон доверия и привязанности).
И тоже самое происходит и при создании сюжетов связанных с Антигероями и Антизлодеями, которыми грамотные авторы пользуются.
Считается что когда нам показывают персонажа и на пару минут показывают его уязвимость: трагичную предысторию, искреннюю боль или просто то, как он спасает бездомного котенка. В этот момент ваш мозг выпускает дозу окситоцина, благодаря чему мы привязываемся к герою. А когда через десять минут этот же парень начинает творить абсолютные зверства, мозг попадает в ловушку. Поскольку ему уже трудно мгновенно разорвать эту связь. В этот момент запускаются те самые механизмы морального разотождествления о которых мы говорили ранее, и обманываем сами себя, поскольку мозгу это проще чем отказаться от приятного чувства эмпатии.
Но при этом наша эмпатия - не работает ко всем подряд.
Нейробиологи проводили эксперименты: в ходе которого людям показывали, как кого-то бьют током, и при этом сканировали их мозг. Если током били условного «хорошего парня», зрители искренне ему сочувствовали - и их собственные центры боли реагировали на это действие. Но стоило ударить током человека, который до этого «жульничал» или вел себя как мерзавец, эмпатия у зрителей мгновенно отключалась. Более того, в момент наказания «злодея» у людей активировался центр удовольствия, что получило название - «альтруистическим наказанием». То есть, биологически мы запрограммированы получать глубокое, первобытное удовольствие, видя, как несправедливый человек получает жестокий ответный удар, а наш мозг буквально выдает нам за это дофаминовую награду.
Эскапизм или Катарсис
Ну и подводя статью к своему логическому завершению. После того как мы рассмотрели, как и почему мы способны сопереживать «злу» или «плохишам», остается еще один вопрос, который касается не только структуры персонажей, но и того, как именно мы потребляем контент, и как именно это влияет на наше мышление при просмотре и оценке моральных ориентиров. Зачем мы вообще добровольно подвергаем свой мозг такому когнитивному диссонансу? И зачем вообще я, например, это всё подробно разбираю на таком глубинном уровне?
На самом деле, ответ максимально простой. Медиапсихология классифицирует мотивации к потреблению развлекательного контента на два фундаментальных типа: гедонистические и эвдемонистические. Каждый из них отвечает за то, как именно тот или иной человек потребляет контент и «включается» в него:
- Гедонистическое развлечение - как понятно из названия, ориентировано на максимизацию удовольствия, избегание боли, комфорт, радость и эскапизм от реальности. Результатом такого восприятия контента является чувство преходящего субъективного счастья и расслабления.
- Эвдемонистического развлечения - напротив, восходит к аристотелевской идее самореализации и описывает стремление человека к осмыслению реальности, поиску смысла жизни, реализации внутреннего потенциала и пониманию человеческих добродетелей через искусство.
И вот здесь происходит самое интересное. Влияние этих двух типов мотивации на процесс морального разотождествления кардинально различается. Исследования продемонстрировали, что гедонистическая мотивация положительно коррелирует с легкостью морального разотождествления. То есть, зритель, желающий просто отдохнуть, готов с легкостью проигнорировать любые поступки протагониста, и то какой вес они несут, чтобы не портить себе радость от аттракциона.
В то же время зритель, движимый эвдемонистическим мотивом, подсознательно блокирует уловки морального самообмана. Он отказывается легко прощать персонажа за его действия и, по сути, добровольно берет на себя когнитивную нагрузку, анализируя последствия действий персонажа, размышляя о цене человеческой жизни, справедливости и границах допустимого насилия. Удовольствие такого зрителя рождается именно из этого сложного морального вызова, который в итоге вознаграждает его глубоким, очищающим катарсисом.
То есть, согласно данным исследования - зрители, которые чаще одобряют действия неоднозначных персонажей, на самом деле просто пришли за легким эскапизмом. Их мозг послушно приглушает внутреннюю мораль и включает механизмы самообмана, потому что они хотят просто расслабиться, и поэтому легко прощают экранную жестокость.
Заключение
По итогу могу сказать, что свою долю очищающего катарсиса от этого исследования и разбора я всё-таки получил. Как ни крути, несмотря на то, что я успел сотню раз вскипятить себе мозги, пока осознавал все эти психологические термины и переводил их на простой язык, этот процесс всё таки, дался мне чуть проще после прошлой статьи.
Как бы то ни было, мне было интересно разобрать эту трансформацию нарративных ролей главных действующих лиц: от простых бинарных позиций классических мифов к сложной моральной относительности современности. И конечно же еще раз разобрать первопричины того как мы принимаем вымышленных персонажей, но уже с другими взглядами.
В конечном итоге наша любовь к морально неоднозначным персонажам - это вовсе не признак скрытой жестокости или сломанного внутреннего компаса. Наоборот, это доказательство невероятной сложности человеческой психики и того, как её можно обмануть.
Антигерои и антизлодеи, стали закономерным следствием нарративной эволюции, и по сути служат для нас сложными когнитивными симуляторами, позволяющими нашему мозгу тестировать границы этики в безопасной среде без риска реальных последствий. Они позволяют проверять на прочность собственные убеждения и заглядывать в ницшеанскую бездну, оставаясь при этом в своих уютных креслах. Но тем не менее, мне даже грустно что они вытесняют классических героев и злодеев, ибо порой не хватает чистых или скорее классических персонажей.
Да, по итогу я почти не уделял внимания этим самым, классическим Героям, из-за чего статья ушла в более мрачный тон. Но, оно и не нужно, я уже разобрал как работает герой в повествовании вместе с мономифом, а еще потому, что он просто не вызывает у нас никакого диссонанса из-за своей этической простоты (мы можем осудить разве что упертого догматика, а-ля паладин из D&D). И тем не менее, мне было важно понять, почему этически неоднозначные персоны всё равно способны так сильно нас цеплять.
Ответ оказался сложным, но однозначным. В конечном итоге мы сопереживаем экстремистам с благими намерениями, благородным демонам и трагическим антизлодеям не потому, что тайно разделяем их жажду разрушения (Хотя если вспомнить Юнга и его архетипы...🤔), а потому, что они апеллируют к нашему собственному, искаженному стремлению к справедливости.