Начал писать книгу и хотел бы узнать мнение и желательно адекватную критику.

Глава 1. Гнилой ветер Сальта

Крепость Сальт не строили — её вживляли в песок, как шип в рану, чтобы та не кровоточила.

Она стояла на самом краю Султаната, там, где кончались последние глинобитные аулы пастухов и начиналась Мертвая Пустошь. Четыре стены из обожженной соли и камня, опоясанные рвом, который никогда не наполнялся водой — только пылью и костями. В полдень крепость раскалялась так, что на камне можно было жарить лепешки, а к утру промерзала до нутра, и по стенам ползли трещины, похожие на венозные сетки. Гарнизон называл их «морщинами Сальта» и верил, что чем глубже трещина, тем ближе Предел.

Вальт Кромер проснулся до колокола.

Это было привычкой — привычкой, выработанной годами. Двадцать лет на границе Предела научили его тело просыпаться за мгновение до того, как что-то пойдет не так. Он сел на краю кровати, поморщившись от прострела в пояснице, и тяжело выдохнул. Пятьдесят лет. Из них двадцать — здесь, на границе. Он пришел сюда паладином, с чистым сердцем и сияющими весами Азакеля на груди, а сейчас он — командующим гарнизоном, с седыми висками и привычкой спать в доспехе.

Комната командующего была небольшой — три шага в ширину, четыре в длину. Каменные стены, узкое окно с железной решеткой, кровать, стол и сундук с одеждой. На стене висел потускневший меч с серебряным напылением — подарок за удержание крепости во время волны пятнадцать лет назад. Вальт иногда смотрел на него и думал о людях, которых перемолола та мясорубка, а этот меч был напоминанием о его тогдашних решениях.

Он натянул камзол, не стал застегивать верхние пуговицы. Жара. Воздух здесь был сухим, с привкусом соли и старой извести — запах Предела, который въедался в поры и не выветривался даже с течением времени. На столе стоял кувшин с водой — вчерашней, теплой, с привкусом глины. Вальт выпил половину, чувствуя, как влага разливается по пересохшему горлу. Вода здесь была на вес золота. Каждый день караван из Султаната привозил бочки, и каждый день Вальт просил Азакеля, чтобы караван дошел. Пустыня не прощала ошибок, а Предел — тем более.

Он вышел во двор.

Солнце еще не встало, но горизонт уже кровавился. Гнилой ветер — так солдаты называли сквозняк, дующий со стороны Предела — трепал знамена на башнях. Ветер всегда пах так, будто где-то далеко, за дюнами, разлагалось что-то очень большое. Сладковатый, тошнотворный запах, от которого у новичков начиналась рвота, а у ветеранов — только привычное чувство тревоги.

Двор крепости был прямоугольным, вымощенным плоскими камнями, которые днем накалялись, а ночью остывали. Вдоль стен тянулись навесы — там спали солдаты, когда жара становилась невыносимой. Сейчас навесы были пусты, но Вальт знал, что через час они заполнятся людьми, ищущими тени.

У колодца стояли двое стражников, лениво перекидываясь фразами. Они кивнули Вальту, и он кивнул в ответ. Стражники были из местных, нанятые среди пастухов Султаната. Они не любили Предел, но любили серебро, которое платила Империя. Вальт не доверял им полностью, но и не мог позволить себе роскошь выбирать. Люди нужны были здесь, как вода.

Он прошел к конюшням. Лошадей было мало — двенадцать голов, и каждая на счету. Корм привозили из Султаната, но иногда караваны задерживались, и тогда лошадей кормили меньше, чем следовало. Вальт видел, как один из конюхов, тощий парень лет двадцати, чистил кобылу, напевая что-то на своем наречии. Песня была тихой, печальной, о чем-то далеком и потерянном. Вальт не стал его останавливать. Пусть поет. Здесь, на краю мира, каждый имел право на маленькую радость.

Миновав конюшни, Вальт поднялся к арсеналу. Дверь была заперта, но ключ висел на гвозде рядом — еще одна привычка, выработанная годами. Зачем запирать то, что все равно не украдут? Кто украдет оружие в крепости на краю Предела?

Внутри пахло маслом и железом. На стеллажах стояли мечи, копья, арбалеты. Все было в порядке — Вальт проверял арсенал каждое утро, даже когда был моложе и здоровее. Сейчас он просто обвел взглядом стеллажи, отметил, что все на месте, и кивнул сам себе.

Затем он отправился на стену.

Его ежедневный ритуал: проверить бойницы, пнуть ленивого часового, посмотреть в сторону Мертвой Пустоши. Стена была широкой — два человека могли пройти рядом, не задевая друг друга. По углам стояли башни, в каждой — по три часовых. Вальт обошел их, проверил, смотрят ли они в нужную сторону, напомнил одному, что нужно чаще моргать, чтобы не прозевать движение в песках.

Но сегодня на стене был кто-то еще.

Инкарий Рабосс стоял у самого края парапета, спиной к лестнице. Он не двигался. Вообще. Вальт, привыкший читать язык тела, как другие читают книги, нахмурился. Человек не может стоять так неподвижно. Даже самые стойкие ветераны ерзают, поправляют ремни, щурятся от солнца. Рабосс же казался вырезанным из темного дерева. Его темно-синее сюрко с серебряными весами Азакеля на груди не колыхалась даже на ветру, а левая рука — та самая железная длань, о которой шептались новички, — лежала на рукояти меча. Металл тускло поблескивал в предрассветном сумраке.

Рабосс смотрел в Предел. Вальт проследил за его взглядом и невольно сглотнул. Инкарий смотрел не на дюны. Он смотрел сквозь них, туда, где воздух дрожал и искривлялся, словно над раскаленным железом. Там, за горизонтом, начиналась Мертвая Пустошь — место, где песок был кроваво красным, а небо — было серым даже в полдень. Место, откуда веяло ужасом, пробирающим до костей.

Вальт кашлянул, давая о себе знать, и тяжело зашагал по скрипящим ступеням.

— Если будешь так стоять, старый друг, солнце тебя запечет прямо в мантии, — басисто, с хрипотцой произнес командующий. — А я не хочу отправлять тебя в Империю в виде вяленого мяса. Словами Азакеля, посчитают еще еретиком.

Рабосс медленно повернул голову. Движение было плавным, лишенным суеты. Его темные глаза, обведенные глубокими морщинами, остановились на Вальте. На секунду командующему показалось, что в зрачках инкария мелькнул тусклый, пыльный отблеск, но моргнув, Вальт увидел лишь усталую темноту.

— Солнце — не угроза, Вальт, — голос Рабосса был тихим, но звучал так, будто он говорил прямо в ухо, перекрывая шум ветра. — Угроза прячется в тени.

— Тени здесь выгорают к полудню, — Вальт подошел ближе, оперся локтями о теплый камень парапета. Он позволил себе вольность, которую не позволил бы ни с кем другим в крепости. — А вот обезвоживание убивает быстрее. Ты уже собрал вещи?

— Мои вещи уже в повозках, — ответил Рабосс. Его серебряные пальцы на левой руке слегка дрогнули, издав тихий, мелодичный звон, прежде чем сжаться в кулак. — Мы можем выступать?

— Мы не выступаем, — отрезал Вальт. Он говорил без вызова, просто констатируя факт, как старый друг, который знает больше, чем говорит. — Путь через Султанат — десять дней по открытым пескам. У меня сорок ветеранов, половина из которых больше похожа на ходячие мешки с костями, чем на солдат. И ни одного, кого я готов отправить с тобой в дорогу.

Рабосс молча смотрел на него, ожидая продолжения. Его лицо оставалось маской, но Вальт знал его достаточно хорошо, чтобы видеть, как напряглась линия челюсти. Инкарий не любил, когда его задерживали.

— Я отправил гонца на Пятый рубеж, — продолжил командующий, сплевывая в пыль. — Оттуда выдвигается отряд. Воины, которые отслужили свой срок и едут домой в Империю. Подождем их пару дней. Поедете вместе.

Ветер резко усилил, швырнув в лица горсть колючего песка. Рабосс даже не прищурился.

— Пара дней — это риск, Вальт, — ровно произнес инкарий. — Предел чувствует, когда добыча собирается уходить. Он не любит, когда уходят.

— Предел вообще много чего не любит, — огрызнулся Вальт, чувствуя, как к горлу подступает привычная, липкая тревога. Он ненавидел, когда Рабосс говорил о Пустоши так, будто она была живым существом. Хотя, возможно, она и была. — Но я не положу своих людей в песок ради того, чтобы ты быстрее доехал до своих столичных ковров. Ждем людей с Пятого. Это мое решение.

Рабосс смотрел на него долго. Вальт выдержал этот взгляд, хотя внутри всё сжалось. «Тяжелый взгляд скабера», называли это солдаты. От него хотелось бежать, хотя Вальт был командующим гарнизона и имел полное право так решать.

Наконец, инкарий кивнул. Один раз. Коротко.

— Хорошо, Вальт, — голос Рабосса стал чуть мягче, но в этой мягкости не было тепла, только холодный расчет. — Мы подождем. Но скажи своим людям, чтобы они не расслаблялись. И пусть часовые на ночной смене смотрят не на песок, а на тени от дюн.

— Сделаю, — Вальт оттолкнулся от парапета, чувствуя, как ноет поясница. — А ты иди поешь. Ты выглядишь так, будто питаешься только пылью и догмами.

Рабосс не ответил. Он просто снова повернулся к Пределу, его темное сюрко наконец дернулось от порыва ветра.

— Пыль, — тихо сказал инкарий, глядя туда, где горизонт начинал плавиться. — Всё, что остается в итоге.

Вальт не стал переспрашивать. Он развернулся и зашагал вниз по лестнице, решив, что сегодня выдаст солдатам двойную порцию вина. Иначе ночь в ожидании подкрепления покажется им слишком длинной. А взгляд Рабосса, устремленный в пустоту, еще долго стоял у него перед глазами, вызывая не страх, но странное, щемящее чувство, что старый друг смотрит не в пустыню.

А в бездну.

И что бездна смотрит в ответ.