Мартин Луига поделился текстом одной из первых историй в мире Disco Elysium — она вышла ещё в далёком 2012 году
А я опять сделал перевод.
Один из бывших участников «культурной ассоциации» ZA/UM и давний знакомый Роберта Курвица Мартин Луига поделился в своём блоге на Medium первой из когда-либо опубликованных новелл по миру Эллизиума. Он написал и опубликовал её в 2012 году, то есть за семь лет до релиза Disco Elysium. Изначально история была доступна только на эстонском языке, но Мартин решил опубликовать перевод на английский.
А я решил сделать перевод перевода. Опять. Получилось хуже, чем с книгой, так как тут много специфичных матов и других слов. Читать на свой страх и риск.
Абсолютный нигилист
Мескское государство. Центральная площадь провинциального городка. На фасаде старой бетонной ратуши — большой белый холст, на котором всего полтора часа назад демонстрировалась национальная новостная хроника. На краю тротуара сидят двое молодых людей, своеобразных и по речи, и по поведению.
«Ху-й», — говорит младший, делая акцент на произношении; темные, похожие на щетку брови высоко подняты, будто бы охваченные беспокойством. Второй— у которого длинные, свисающие усы, как у Степана Грозного, — слегка улыбается, показывает указательным пальцем на небо и говорит мудрым монотоном: «Я вижу твой хуй, и я поднимаю тебе хуй, во внутреннюю часть этого хуя: трахать хуй».
На этих словах улыбка второго действительно становится шире — дискомфорт и ужас от мысленного образа — это именно то, что эти парни преследуют уже неизвестно сколько времени. «Черт бы тебя побрал, вечно ты трахаешь своих сучек», — отвечает он, теперь уже совершенно будничным голосом. Другой продолжает в том же духе: «Ссать в задницу в жесткой манере».
Некоторое время не звучит никаких шуток. «Женская моча», — пробует первый. «Слово «кончить»», — слышится ответ. «Кончелыга», а также «отсутствие кончи». Надо купить хорошие фабричные сигареты и чудесный ликер. А также кучу еды». Он встает на ноги; из-под его довольно короткой кожаной куртки виден стройный торс, синий от чернил татуировок, а брюки сидят так низко, что демонстрируют большую часть лобковых волос. Его поза говорит immer noch: иди сюда! Другой, похоже, того же мнения, но вместо пиджака на нем клетчатая рубашка, также расстегнутая; он ниже ростом и крепче, а его кожа меньше покрыта татуировками. Глаза у него черные и большие, а губы сжаты, как маленький бутон розы. У обоих волосы намазаны каким-то жиром.
Эти люди — из числа педиков; некоторые говорят, что это радикальное месковское ответвление гомосексуального подполья, хотя вполне оправданно было бы сказать: а что в нем такого радикального? Это в основном молодежное движение, чья имагология действительно очень экстравагантно гомосексуальна, основана на contre-courant и шоковой ценности. Чтобы принадлежать к этому движению, не обязательно быть гомосексуалистом; всегда можно сказать, что ждешь подходящего человека, хотя это также может повысить ставки в игре «докажи свою значимость». Педики любят доказывать свою доблесть, с помощью кулаков и тому подобного. С самого начала стало ясно, что недостаточно быть отталкивающим — нужно быть еще и откровенно страшным. Неизвестно, откуда возникло это движение, но, скорее всего, это чье-то художественное произведение, распространяемое через стратегические точки.
Веселая парочка возвращается на сонную, пыльную площадь, которую так приятно согрело хорошее солнце. «Писающий дрочило», — говорит более высокий, усатый педик. «То есть такой, которому нужно подрочить, чтобы поссать?» — уточняет второй. «Может быть. Кажется правдоподобным», — отвечает старший. Давайте будем звать его Эстебан, по имени. Другого зовут Хулио. Хулио говорит: «Педик с маленьким членом».
«Педики везде, кругом!» — кричит Эстебан, внезапно. В нем виден настоящий гнев. Голуби тревожно хлопают крыльями. Он берет себя в руки и делает глоток из бутылки. Сигареты уже давно зажжены. Они взяли много этого добра из магазина, пачки стоят в ряд перед ними, как солдаты.
Хулио немного удивлен, но все равно продолжает в веселой манере: «Гомикам нравится эта дырка».
«Не могу жить без него. Мало кто может, правда. В этом смысле развитие нормальных отношений с ним кажется прагматичным».
«Но такое имя, как Блудница Райли, существует, да?»
«Очень распространенное имя в некоторых странах», — отвечает Эстебан, глаза как-то странно горят. Пауза для размышлений. Хулио восклицает: «Пиздолиз».
«Ешь дерьмо из моей жопы и глотай мою сперму, свиноматка», — более стройный сутулый убедительно смотрит на другого, брови высоко подняты — даже что-то болезненное в его голосе. Они оба от души смеются. Они останавливаются на этом на некоторое время, вкладывают в предложение различные выражения и тональности и, наконец, поют его. Как хор, а потом как кабаре, а потом как боадейро-блюз, а потом как алкаши. Хулио в большинстве случаев не слишком хорошо передает мелодию; Эстебан лучше, но не идеально. «Ешь дерьмо из моеееей жоооопы», звучит из уст парней, а «и глотай мою сперму, свиноматка,» эхом отражается от зданий, окружающих площадь. Полуденное солнце мягко окрашивает их, бетон и пучки травы, пробивающиеся из-под тротуара, в золотистый оттенок.
Людей на площади немного, и большинство обходит их стороной. На груди Эстебана висит медальон в форме сердца, на котором виден портрет Литы Зиппоры, известной по роликам. Под ним, среди волос, печатными буквами написаны слоганы, объявляющие: «ЭФФЕКТИВНАЯ ПЛАНОВАЯ ЭКОНОМИКА», «МАССЫ БУДУТ БАСТОВАТЬ» и »Я НЕ БОЮСЬ СМЕРТИ». Под левым соском Хулио написано »нужен мужчина», а ниже, рядом с пупком, появляется реалистичный член, созданный бездарным художником, как будто прорывающийся сквозь кожу. Чьи-то ботинки щелкают по асфальту, приближаясь.
Искусственная блондинка средних лет в небесно-голубом костюме подходит к молодым людям; она по-военному кладет руку на бедро: «Значит, это война против грамматики, я права? Война против структуры предложения, может быть? Война против морали; давайте разрушим стены, которые строились на протяжении веков для разумных целей? С ваших и моих голов, а может быть, и отовсюду? Будет ли это хорошо? Но что, если вы ошибаетесь, мальчики?» Ее голос хорошо поставлен, тональные переходы мягкие.
Эстебан медленно поднимается на ноги и нахмуривает брови: «У нас тут две грёбанные возможности, прекрасная дева. Первая — ты немного отстала от жизни, еще не можешь петь новую песню. Вторая — ты моралфагг до глубины души. В этом случае тебе не мешало бы понять, что без нас ваша идеология не имела бы никакой теоретической легитимности. Это будет пустой взгляд в вечность, попутно жуя свои круассаны; тысячи поколений потягивают кофе в кафе под открытым небом, идут на работу, жуют круассаны, причесываются, и это все, что есть. Так или иначе… мы не совсем сходимся в вопросе о реальности. И этот разговор окончен». Эстебан достает из-под пиджака пистолет и направляет его на женщину, слегка прихрамывая, прищурив глаза, рот приоткрыт, а язык ищет кончик усов. По лицу пожилой женщины пробегает тень ужаса, она разворачивается и полубегом скрывается за углом. Эстебан еще некоторое время продолжает свою пантомиму, затем садится, переводит дыхание и сплевывает: «Тетки», на этот раз засовывая пистолет в штаны. Хулио неконтролируемо хихикает, пыхтит и отдувается, пытаясь остановиться. «Ох, мы действительно рискуем с этой херней касательно реальности», — говорит он в конце концов и вытирает слезы рукавом рубашки.
«Эти грёбанные тётки слабые. Как я могу всерьез воспринимать это моральное уродство, если его гвардия вот так сбежит с поля боя? Как ты думаешь, проведет ли тётка десант, вернется ли с подкреплением из-за другого угла — может, даже с крыши ратуши на веревках — и все это для того, чтобы силовым ударом восстановить превосходство нормальной моральной реальности? Ты веришь, что это может произойти?» — обиженно спрашивает Эстебан.
Хулио смеется: «Нет, не верю, совсем не верю. А ты не боишься отстрелить себе яйца?».
Эстебан слегка улыбается: «Не боюсь смерти; не боюсь отстрелить себе яйца. Да и не заряжен он. Если бы я хотел бах-бах, я бы пошел в армию. Оружие — это скорее символ статуса». Он делает затяжку и выпускает дым из уголка губ. Морщины вокруг рта выдают его более старший возраст, чем обычно бывает у этих людей.
Хулио не понимает. «Символ статуса, это как?».
«Государство, видишь ли, обладает монополией на насилие. Оно решило поделиться ею с нами. Это знак доверия, сигнал о том, что нас пригласили принять участие в делах государства. Но идея государства — это не власть из-за власти и не насилие из-за насилия — это средства достижения цели. Власть — это что-то вроде влияния в гетто. Если у тебя его нет, ты должен постоянно давать мужикам по яйцам (прим. тут не точно, возможно вложено другое значение), чтобы доказать свою состоятельность, но когда ты её заработал, неприлично все время прыгать у всех на виду, ты даже можешь делать все, что захочешь — все знают, что с тобой не стоит шутить», — объясняет Эстебан.
«Значит, ты за государство?» — спрашивает Хулио.
«Убежденный и полноправный слуга отечества и пожизненный почитатель экклезиастической системы», — Эстебан выпрямляет спину и с пафосом смотрит вдаль, затем снова поворачивается к Хулио. «Чувствуешь ли ты, что ты не нигилист? Или, может быть, наше дорогое правительство «слишком нигилистично" или «недостаточно нигилистично» в ваших глазах?"
«Я не думал, что правительство имеет к этому какое-то отношение. Я думал, что суть дела в том, что все это бессмысленно и что ублюдков нужно трахать с особой жестокостью», — признается молодой, измазанный маслом хулиган.
«Интуитивно это правильно, и на самом деле этого тоже достаточно, но когда ты так думаешь, то ты как тётка — ты действуешь инстинктивно. Тётка встает на сторону государства, потому что они все так делают; они некомпетентны в том, чтобы быть против. Уличные монстры вроде нас — опять же, они всегда «враждовали с властью», и поэтому им трудно представить, что все может быть иначе. Но вообще-то полезно разбираться в политике, идти в ногу со временем. Иначе из тебя могут сделать лоха. Как много ты вообще знаешь об этом нигилизме?».
«Узрите могучего нигилиста, стоящего лицом к лицу со смертью…" Хулио декламирует. «Я кое-что знаю.»
«Но ты никогда не ходил посмотреть сам?» Эстебан наполовину насмехается, но наполовину восхищается своим товарищем. «Хулио, ты странный. На первый взгляд — обычный моргающий идиот, не так ли? Но если вникнуть глубже, то выясняется, что ты не придаешь значения ни одной вещи в мире, кроме, может быть, разврата. А когда с тобой разговаривают днями напролет, время от времени появляются блестящие искорки мыслей, но ты никогда их не удерживаешь надолго. Стильная игра. Я бы так не смог».
Подполье пьяной походкой бредет по городским улицам. Повсюду бетон, ему триста лет; трех- и четырехэтажные дома, использующие громоздкие арки. Людей по-прежнему мало: несколько солдат, повозка с лошадью, несколько собак. Пыльная жара. Толстый, без рубашки мужчина курит сигару в окне и смотрит на них тусклым взглядом из-под тяжелых век; в другом месте — любопытная старуха. Мусор валяется тут и там.
«Бетон», — широко жестикулирует Эстебан.
«Бетон для дрочеров», — критически оценивает Хулио.
«Бетон — это чертовски хорошо, чувак. Если поместить в него достаточно разных камней и проволочных сеток, его может сломать только динамит», — Эстебан начинает защищать честь этого места — Радиальной Аббады, своего родного города.
«В Грааде — Екокатаа — кислотные дожди съедают до десяти сантиметров бетона в год. Люди носят резиновые плащи и резиновые маски, а если не носят, то все равно выглядят резиновыми — волосы сваливаются, а кожа становится как будто расплавленной. Сначала она краснеет и зудит, но против этого можно купить мазь — вроде той, что избавляет от синяков под глазами. Это из обращения Миро к людям «Семь современных чудес света». Краски на основе алюминия сделали бы бетон более долговечным, но дешевле просто продолжать делать новый», — с тоской говорит Хулио.
«Но это гораздо больше, чем «узрите могучего нигилиста…»»".
«На самом деле мне не нужно читать теорию нигилизма, чтобы знать, что это такое. Я также не должен скрещивать пальцы, чтобы она победила. Разница между нами в том, что ты обожаешь этот мир. Для тебя принадлежность к последнему поколению делает все это особенно ценным. Для меня нет ничего особенного в правительстве чуваков, которые немного понимают для разнообразия», — медленно и горько говорит Хулио. Эстебан еще не видел его таким. «Приятно видеть, как ты веселишься. Да и у меня самого настроение нормализуется», — продолжает он.
Эстебан как-то поражен — он хочет что-то объяснить, но вместо этого молчит, погрузившись в раздумья. Он начинает петь песню о матери. Мать — нигилистка, ей все равно.
Хулио и Эстебан стоят в прохладном зеленоватом коридоре, поддерживаемом громоздкими колоннами; паркет под ногами, эхо шепотов, шорохов и стуков. На двери перед ними табличка с надписью «ДИРЕКТОР». Эстебан встает прямо, как будто проглотил меч, и дергает за ручку двери, шагая внутрь, как солдат. Хулио неохотно следует за ним.
«Приветствую!» — радостно кричит высокий сутулый человек. Кабинет длинный и узкий, шкафы с документами сужают его еще больше; напротив двери стоит стол. За ним сидит сморщенная пожилая женщина и с тревогой смотрит на ворвавшихся, у неё между пальцами сигарета. Эстебан кланяется: «Эстебан Долорес Сервеза, из национальной службы внутренней безопасности. Похоже, что новая политическая ситуация рассматривает библиотеки как стратегическую точку интереса. Иностранные шпионы собираются там, чтобы читать газеты — только представьте себе! А в другой раз они могут подчеркнуть ногтями какие-то слова или цифры, и другой шпион сразу поймет, что это значит, поверьте мне. Это значит, что необходимо принять меры. Возможно, придется изменить и структуру объекта. Мы наверняка создадим здесь свой отдел».
Рот директорки превращается в тонкую линию, когда она делает затяжку сигаретой: «Предъявите, пожалуйста, документы, подтверждающие ваше разрешение».
«Документы! Дорогая моя!» Эстебан разводит руками. «На операции запрещено иметь при себе какую-либо документацию. Кто-нибудь может ударить тебя камнем по голове, и все пропало бы! Я только что с другого задания — как видишь, внедряюсь в ряды молодых контркультурных бандитов, проверяю их взгляды. Взгляды оказались нормальными; возможно, они могли бы быть немного более образованными в вопросах политики. Я взял этого мальчика с собой, чтобы он увидел, как работает государство — похоже, он перспективный молодой человек. Внутренним службам сейчас нужно много рабочих рук».
Хулио чувствует себя неловко и не знает, что делать со своими руками. Директорка смотрит на них, нахмурив брови. «Я не могу позволить, чтобы кто-то с улицы начал перестраивать библиотеку, это нелепо!» — протестует она.
«Успокойтесь, пожалуйста», — говорит агент Сервеза плавным тоном. «Вы, конечно, правы. Я могу сам сейчас же написать наводку, направление и всю необходимую документацию. И это правда, что система, которую мы сейчас имеем, работает в основном на франконигерийских ценностях доверия и эффективности, но в ней есть место и для долорианской бюрократии. Есть доверие, но есть и контроль. Есть ли у вас здесь в здании телефон?».
«Нет», — отвечает директорка недружелюбным тоном.
«Тогда вам лучше пойти на почту, чтобы воспользоваться им. Вам следует позвонить в главное отделение и попросить соединить с внутренней службой безопасности. Вы же не думаете, что все может закончиться для меня хорошо, если я окажусь не тем, за кого себя выдаю? Нашей системе можно доверять хотя бы настолько».
Это заставило директорку задуматься: «Это действительно звучит примерно так. Кого мне попросить о разговоре?».
«Просите чтобы главное отделение соединило вас с внутренней службой безопасности. Вы опишите свою ситуацию диспетчеру с внутренней службой безопасности, и он соединит вас с нужными людьми. Вы должны понимать, что традиционная система подчинения неэффективна в это время. Централизованное управление гражданской безопасностью займет больше времени, чем просто подготовка целого штата агентов для оценки рисков безопасности, которые затем будут искать задания, согласованные с центром постфактум», — объясняет Эстебан, рисуя пальцем в воздухе какую-то схему, как будто это поможет прояснить ситуацию.
«И именно так все и работает?» — удивленно спрашивает директорка.
«В основном, хотя есть много различных видов операций, как вы можете себе представить».
«Тогда ладно. Я займусь этим. Вы… подождете здесь?» — с сомнением спросила женщина.
«Да, я был бы рад занять ваш кабинет. Нужно подготовить целую кучу документации».
«Хорошо.» Директорка смотрит Эстебану прямо в глаза. «Я вам доверяю», — подчеркивает она. «Как, вы сказали, вас зовут?» — спрашивает она уже у двери.
«Сервеза», — хмыкнул мужчина, — «Эстебан Долорес». Обменявшись короткими прощаниями, педики остаются одни в офисе, прислушиваясь к удаляющимся от них шагам. Атмосфера странная. Эстебан тяжело садится в кресло директорки, чтобы перевести дух; Хулио слегка присаживается задницей на стол:
«Пивной человек, нормальное имя», — говорит он.
«Гораздо более хреновая операция, чем я думал, но она все равно сработала…», — говорит Эстебан с довольным вздохом.
«Что теперь будет?»
Эстебан смотрит в какое-то далекое небытие. «Внутренняя служба безопасности — у нее есть по крайней мере три отдельных органа, названий которых я не знаю; самый важный — это, конечно, Терриеры, которые напрямую контролируются либо Партией Основателей, либо Невинностью, верно — скажет тётке, что все в порядке и соответствует плану — что мы можем делать все, что захотим. А потом они должны послать кого-нибудь из своих проверить нас — посмотреть, что мы за люди. Если все пойдет хорошо и у меня будет правильное представление об идеологии Зиппоры — тогда я стану настоящим агентом. Возможно, ты тоже. Конечно, мы также можем столкнуться с трудностями. Даже полным провалом. Ты можешь уйти сейчас, как тебе угодно, я не думаю, что после тебя кто-то еще будет», — объясняет он в медленном темпе.
Хулио проницательно смотрит на своего друга. «Ты уверен, что уже не являешься каким-нибудь агентом?»
«Я рад, что ты так спрашиваешь», — лукаво улыбается Эстебан.
«Но реально, ты не агент? Почему ты не можешь сказать?» Хулио продолжает допытываться.
Эстебан слегка нахмурил брови и сел прямо: «Все это не реально. Моё имя, названия агентств, то, что я агент или нет — все это иллюзии. Реальность подобна маяку, свет которого никак нельзя похоронить или уничтожить. Понимаешь?» И на мгновение Хулио показалось, что вместо обнаженной волосатой груди Эстебана он видит блестящий металл кирасы, а поверх нее — различные оловянные медали со странными символами на форменной куртке.
«Ты получишь свой меч и наплечные нашивки», — говорит он, внезапно убедившись.