Рассказ. Здешнее. Часть 2

ЧАСТЬ 1

Петрович позвонил в четверг, в обед.

Семён сидел в бытовке, ковырял гречку с котлетой из контейнера. На экране высветилось «Петрович дача». Он вбил этот контакт лет пять назад и с тех пор не трогал.

— Сёма, — сказал Петрович. Голос хриплый, будничный. — Ты когда на даче был?

— В октябре. А что?

— Окно у тебя разбили. На веранде. Я сегодня к себе приехал, кота кормить, смотрю — стекло на земле.

Семён перестал жевать.

— Залезли?

— Не похоже. Ветка, может. Или пацаны. Тут Генкины с соседней улицы бегают, я их гонял на прошлой неделе. Но ты бы приехал, глянул. А то дождь зайдёт — веранда сгниёт к чертям.

— Понял. Спасибо, Петрович.

— Давай. И это… жене привет.

Семён положил телефон, доел гречку. Ехать нужно, тут и думать нечего. Разбитое окно в ноябре — это дождь, потом снег, вода, плесень. Дом и так еле стоял. Но ехать не хотелось. Не из-за дороги. Не из-за окна. Из-за того, что он не мог себе объяснить и поэтому не пытался.

С октября он не был в садах. Не ездил, не заходил, не проезжал мимо. Аккумулятор для тестя оказался не нужен — «Нива» ожила сама. Повода не было. Но не было и желания. Каждый раз, когда мысль о даче проскакивала — надо бы закрыть воду, надо бы проверить крышу, — тело отвечало тем же, чем отвечает на предложение сунуть руку в кипяток. Нет. Без объяснений. Просто нет.

Он знал почему. Не признавался, но знал. Сообщение. Пустой номер. Точка в конце. «Купи жене цветы. Она беременна и скажет тебе сегодня об этом». Он купил. Она сказала. Слово в слово. Совпадение. Он повторял себе это каждый вечер, засыпая: совпадение. Маринка. Сервис анонимных СМС. Техническая ошибка. Повторял, и каждый раз слова ложились чуть хуже, чуть менее плотно.

Если не ехать на дачу, не будет нового сообщения. Эта мысль была тихая и стыдная, и он её не додумывал до конца.

Решил — в субботу. Надо.

Света хотела с ним, но он отговорил. Дорога плохая, тряска, незачем ей сейчас. Она на третьем месяце. Согласилась быстро.

Утро серое, безветренное. Семён ехал по трассе и слушал радио вполуха. Между стволами лесополосы лежал первый снег, тонкий, едва прикрывший землю. Свернул на грунтовку. Подвеска застучала на колеях.

Подъехал к участку, вышел. Калитка заперта, как оставил в октябре. Замок поддался со второго раза. Прошёл по дорожке, обогнул угол.

Петрович не соврал. Нижняя часть стекла на веранде отсутствовала. Осколки на земле, припорошённые снегом. Рядом ветка от яблони — толстая, сухая.

Сарай пах старой резиной и сырой землёй. Фанера нашлась сразу — лист за стеллажом, целый, сухой. Семён вытащил его, прислонил к стене снаружи, полез обратно за молотком и гвоздями.

Телефон пискнул.

Он замер с рукой в ящике с инструментами. Пальцы сжали рукоять молотка. Не двигался. Стоял и слушал, как звук уходит в стены сарая, отскакивает от жестяных банок, от стеллажа с краской, от промёрзшей земли под ногами, и гаснет.

Достал телефон.

Номер отправителя — пустое поле.

Открыл.

«В 17:00 будь на перекрёстке дороги садов и трассы. Ты сможешь помочь.»

На часах 15:47.

Тот же голос без голоса.

Октябрьское объяснение всплыло целиком. Он попытался натянуть его на новые обстоятельства, и оно не село. Откуда Маринке знать, что он на даче. Две одинаковые технические ошибки, с пустым номером, обе на даче, обе когда он один? Он стоял у сарая с молотком в одной руке и телефоном в другой, и чувствовал, как что-то в груди тянет его к перекрёстку. Не мысль. Не решение. Что-то ниже, в теле, там, где живут вещи, которым не нужны слова.

Первое сообщение оказалось правдой.

«Ты сможешь помочь».

Он забил окно за двадцать минут. Криво, но держалось. Убрал инструмент, закрыл сарай, сел в машину, завёл мотор.

Руки на руле. Печка дует тёплым воздухом. На лобовом стекле тают снежинки.

Помочь кому? В чём?

— Ладно, — сказал он вслух. — Ладно.

До перекрёстка метров пятьсот. Дорога садов выходила к трассе под прямым углом. Бетонный столб с табличкой «СНТ Мичуринец», напротив — автобусная остановка. Жёлтый навес, лавка, расписание, которое никто не обновлял лет десять.

Семён подъехал в 16:52. Вышел, встал у столба, сунул руки в карманы.

Трасса пуста в обе стороны. Мокрый асфальт, белая разделительная, лес по краям.

16:55. Ничего.

16:57. Далеко мелькнули фары. Машина прошла мимо, не сбавляя. Красные огни растворились в сумерках.

16:58. Семён переступил с ноги на ногу. Холод лез через подошвы.

16:59. Дурак. Стою на обочине в ноябре, жду непонятно чего. Светка бы посмеялась. Лёха покрутил бы пальцем у виска. И был бы прав.

17:00.

Ничего.

Пустая трасса. Пустая остановка. Небо затянуто серым, без единого просвета.

Семён выдохнул. Пар повис и растаял. Всё. Хватит. Развернулся к машине. Сделал три шага. Открыл дверь. Сел. Положил руки на руль. Мотор работал, печка грела. Нормальный вечер нормальной субботы. Окно заколочено, дело сделано. Ехать домой, к Свете, к ужину, к телевизору.

Повернул ключ.

Гул.

Низкий, дизельный. Он услышал его через закрытое окно и через работающий мотор. Знакомый каждому, кто хоть раз мёрз на пригородной остановке. Жёлтые фары вынырнули из-за поворота, метрах в трёхстах. Автобус шёл со стороны города — неторопливо, как положено на этом маршруте, где половина остановок по требованию и зимой на них почти никто не выходит.

Семён заглушил мотор. Вышел.

Автобус замедлился, мигнул поворотником. Двери открылись с пневматическим выдохом.

Вышла девушка. Одна.

Лет двадцать, может, двадцать два. Тёмная куртка, рюкзак на одном плече, белые наушники. Стояла на остановке, набирала что-то в телефоне.

Автобус закрыл двери и уехал. Девушка убрала телефон, огляделась, поправила лямку рюкзака и шагнула к дороге.

Семён смотрел на неё с другой стороны трассы, от своего столба. Помочь — как? Перевести через дорогу? Она взрослый человек.

Фары он увидел раньше, чем услышал мотор. Слева, со стороны области. Быстро. Тёмный кроссовер, в сумерках не разобрать — синий, чёрный. Какая скорость? Сто? Сто двадцать? Девушка уже ступила на проезжую часть. Смотрела вправо. Влево — нет. Наушники.

Он крикнул.

Потом пытался вспомнить — что именно, слово или просто звук, — и не мог. Замахал руками. Девушка вскинула голову. Машина в двадцати метрах. Девушка дёрнулась назад — рефлекс, слепой, уверенный. Но медленный. Удар пришёлся по касательной, крылом. Белый провод наушника хлестнул по воздуху. Рюкзак улетел отдельно. Она упала на асфальт по другую сторону разделительной.

Кроссовер не остановился. Красные огни — и пусто.

И вот, на асфальте лежал человек.

Семён бежал через дорогу. Ботинки шлёпали. Упал на колени рядом с ней. Девушка лежала на боку, глаза открыты. Наушник вылетел, провод тянулся к карману куртки. Из-под головы текла кровь — темная, расплывалась по мокрому асфальту.

— Эй. Ты меня слышишь?

Девушка моргнула. Губы зашевелились.

— Не двигайся. Слышишь? Не двигайся. Я вызову скорую.

Достал телефон, набрал 112. Гудки, щелчок.

— Экстренные службы, что произошло?

— ДТП. Девушку сбила машина. Трасса на Мичуринец, перекрёсток с дачными садами. Автобусная остановка.

— Пострадавшая в сознании?

Семён посмотрел на неё. Глаза открыты. Моргает.

— Да. В сознании. Кровь из головы. Много.

— Не перемещайте пострадавшую. Скорая выезжает. Оставайтесь на линии.

Он остался. Сидел на мокром асфальте, телефон у уха. Второй рукой держал её ладонь. Не знал, правильно ли это, но не мог иначе. Ладонь маленькая, холодная. Пальцы слабо сжали его, и он сжал в ответ.

— Скорая едет, — сказал. — Слышишь? Едет. Всё будет нормально.

Девушка смотрела на него. Глаза светлые — серые или голубые, в сумерках не разобрать. Губы шевельнулись.

— Тш-ш. Не говори.

Скорая приехала через восемнадцать минут. Семён знал точно — смотрел на часы каждые полминуты.

Восемнадцать минут на мокром асфальте, в сумерках, рядом с человеком, который мог умереть. Он держал её руку и говорил. Не помнил потом что — какую-то ерунду, бессвязную, ненужную. Что скорая близко. Что всё нормально. Что он здесь. Говорил, потому что молчать было нельзя. Молчание означало бы, что он допускает возможность, при которой говорить уже не нужно. А он не допускал.

Колени затекли. Джинсы промокли насквозь. От асфальта тянуло холодом, и где-то далеко, на самом дне памяти, бабушкин голос: не сиди на холодном, Сёмка, почки застудишь. Бабушки одиннадцать лет как нет, а голос — вот он, тут.

Он смотрел на её лицо. Двадцать лет. Может, двадцать два. Через полгода у него родится ребёнок, и этот ребёнок когда-нибудь будет таким же — двадцатилетним, в наушниках, на пустой остановке. И кто-нибудь должен будет стоять на обочине. Просто стоять. Просто крикнуть. Просто взять за руку.

Мигалка. Фары. Скорая.

Медики работали быстро. Носилки, шейный фиксатор, капельница. Семён отошёл, стоял в стороне. Старший бригады, грузный мужик в синей куртке, подошёл к нему.

— Ты ее?

— Нет. Видел только. Машина шла со стороны области. Тёмная. Больше сотни. Не остановилась.

— Номер запомнил?

— Нет. Темно было.

— Полицию?

— Оператор сказала — вызовет.

Мужик кивнул, повернулся, крикнул «Грузим!» и пошёл к машине. Двери хлопнули. Мигалка, разворот — и скорая ушла в сторону города.

Семён стоял на обочине один. На асфальте тёмное пятно. Белый наушник. Чуть дальше, у разделительной, рюкзак. Он поднял его. Не знал зачем. Отнёс, поставил на лавку остановки. Полиция заберёт. Или хозяйка потом найдёт.

А вот и полиция, показания. Слова выходили сами, будто за него говорил кто-то другой.

Ехал домой. Радио не включал. Руки на руле мелко подрагивали, он сжимал руль крепче, но дрожь не уходила.

Дома Света открыла дверь и сразу всё увидела.

— Сём? Что случилось?

Он рассказал. Не всё. Про СМС не смог. Про аварию: ехал мимо, увидел, вызвал скорую. Света прижала ладони к лицу. Потом обняла его и долго не отпускала.

Через три дня он позвонил в больницу. Черепно-мозговая травма, перелом ключицы, ушиб лёгкого. Состояние стабильное. Будет жить.

Семён положил трубку и сел на кухне. Из крана капало — он третью неделю собирался поменять прокладку и не менял. Капля. Пауза. Капля.

Он стоял на перекрёстке, как ему было сказано. Крикнул. Девушка дёрнулась. Удар пришёлся вскользь, а не в лоб. Если бы его там не было — на такой скорости, в такие сумерки — это был бы не перелом ключицы.

Он открыл телефон. Нашёл оба сообщения. Октябрьское и ноябрьское. Пустое поле отправителя. Оба раза — на даче, в тишине пустых садов, где телефон ловит еле-еле, где до ближайшего живого человека полкилометра.

Кран капнул. И ещё раз. И ещё.

Теперь он знал то, чего не знал в октябре. Не «объяснения нет». Не «совпадение». Знал другое. Кто-то — или что-то — писал ему оттуда, где нет номера и нет обратного адреса. И ждал, что он придёт. И он приходил. И было правильно, что приходил. Девушка будет жить.

А дальше — что?

За окном мужик в оранжевой жилетке сгребал листья в кучу. Нормальный вечер. Нормальный двор. Нормальная жизнь.

Капля. Пауза. Капля.