Жестокий оффлайн моего детства
Рос я в небольшом посёлке на окраине северной столицы, где общий упадок и отсутствие инфраструктуры заставляли нас со сверстниками проводить много времени на улице, кидая булыжники в заброшенные колодцы и поджигая траву.
Мы прощупывали этот новый для нас мир руками, обдирали кожу о поверхность шершавой планеты. Пили воду из колонок и купались в болотах.
Иногда в колодцах всплывали полиэтиленовые мешки с останками котят. До сих пор помню запах сырого разложившегося мяса.
Это грустно.
Мой отец некоторое время работал каменщиком на кладбище, и наш участок был усеян его работами - мраморными и гранитными надгробиями. Некоторые из них были с фотографиями, а на каких-то красовались незавершённые эпитафии. Тогда мне это казалось вполне естественным. Я не придавал значения тому, что за этими аккуратными каменными плитами чья-то оборвавшаяся жизнь.
Просто тяжёлые плоские камни.
Во второй половине 90-х, сидя в начальной школе, я нередко наблюдал за окном нашего класса на первом этаже очередного бедолагу, блудного сына, который закатывает рукав и сосредоточено целится иглой в вену.
Пустой взгляд, приоткрытый рот.
И ведь ему казалось, что он нашёл укромное место и его никто не видит. Или ему было просто плевать.
Учительница просила нас отвернуться от окна и смотреть на доску.
Однажды после школы мы с одноклассником нашли несколько огромных дохлых крыс. Недолго думая, мы отправились на железнодорожные пути и разложили трупы вдоль и поперёк прямо на рельсах. Электричка сделала своё хладнокровное дело, и мы долго спорили, где там теперь лёгкие, печень, желудок. Всё перемешалось в этих маленьких телах.
И это проявление любопытства, не более.
Как много неприглядного таится за этим словом. Многие дети познают мир через насилие, и это нормально. Дети жестоки не потому, что они обижены, они жестоки из-за любопытства.
Маленьким патологоанатомом был и я.
Переворачивая велосипед кверху колёсами, я вставлял пойманных кузнечиков в звенья цепи и крутил руками педали, устраивая эдакую карусель смерти. Разрезал пиявок и начинял их битым стеклом. Сажал пауков в банку и поджаривал при помощи лупы. Стачивал жуков на отцовском точильном станке. Надувал тритонов через трубочки для коктейлей.
Не удивительно, что cо временем мой велосипед основательно покрылся засохшими внутренностями, которые очень трудно отмывались, и наличие которых вызывало определённые вопросы у взрослых.
Я обожал фильмы ужасов. Как бы не пытались родители от меня их утаивать на безымянных кассетах, я всё равно их находил и засматривал до дыр.
Первым, что я научился рисовать, были череп и кости. Как-то раз мне нужно было отправить бабушке в Белоруссию открытку, и я посчитал хорошей идеей "украсить" её танцующими скелетами, но другая бабушка объяснила мне, что так не делается. Та открытка так и не была отправлена и долго пролежала у меня в столе. Было досадно, ведь я старался.
Как-то совсем не задумываясь, я окружал себя символами смерти. Но смерть и так всегда была рядом.
Моя соседка сошла с ума после гибели малолетнего сына. Он утонул по недосмотру в пруду, расположенном рядом с её участком. Эта несчастная женщина постоянно что-то бубнила себе под нос и замахивалась, когда мы, заливаясь смехом, носились наперегонки мимо её дома. Иногда она указывала куда-то вдаль и спрашивала, не видим ли мы, как её Антошка летает над садоводством.
Но там была только колышущаяся на ветру плёнка от парников.
Чья-то трагедия - это всегда урок. Но не всегда этот урок можно усвоить.
Одноклассница моего брата умерла от онкологии. Мы тогда и подумать не могли, что можно умереть вот так - будучи совсем молодой и очень доброй.
Но нас учили, что бог забирает в первую очередь самых лучших.
Действительно плохие новости для стариков.
В это было трудно поверить, но чуть позже погиб и один из его одноклассников. Парень полез на высоковольтную вышку, чтобы срезать кабель, сдать его, а на вырученные деньги сходить в компьютерный клуб.
Чего только не сделаешь ради игр.
Внизу его подбадривали менее отчаянные друзья.
Говорят, у этого парня было серебряное кольцо.
Когда стоявшие внизу ребята увидели яркую вспышку и услышали хлопок, то просто разбежались по домам, где ничего не сказали родителям. А уже утром бдительный местный собачник, обнаруживший обездвиженный тёмный силуэт на вышке, вызвал милицию.
Говорят, серебряное кольцо полностью расплавилось.
В старших классах мы с братом плотно увлеклись тяжёлой музыкой. Он стал играть на басу, а я собрал свою первую кустарную ударную установку. С нами играли некоторые из друзей и знакомых.
Один из них, и по совместительству наш "летний" сосед, уже неплохо освоил к тому моменту гитару и мы стали часто джемить. Что-то записывали из своего, на что-то делали каверы.
Помню, как он стал добавлять нечётные ритмы, и как тяжёло было по-первости их исполнять.
Помню, как он пропал на некоторое время, а затем его осудили за убийства, подрывы и поджоги. В СМИ нашего гитариста окрестили лидером неонацистской группировки.
Насколько мне известно, он называл это идеологией. Не любопытством, нет.
До сих пор не могу взять в толк, каким образом эта идеология предполагала сожжение заживо двух бездомных в заброшенном автомобиле на проспекте Просвещения.
Иногда взрослые люди прикрывают идеологией истинные побуждения. Был ли он в душе ребёнком, который прощупывал мир с помощью охотничьего ножа, канистры с бензином и взрывчатки - не знаю.
И всё чаще я прихожу к выводу, что мы живы благодаря великой случайности.
Живы лишь потому, что не стали предметом чьего-то любопытства.