«Допрос»
Удары раздавались точно в ритм. Ни одной осечки. Хоть метроном ставь – левой, правой, левой, правой, пауза, два такта, чтоб вдохнул, кровь выплюнул, а затем коленом, и сначала… Все по инструкции, как начальник завещал. Полчаса уже, а все стучит. Будто заклинило. Матернулся бы, что ли… А то как заведенный.
В целом интересно, сколько он еще так сможет. Бермуда там, наверное, уже вскипел, извелся весь. Протокол вести да удары считать. Удары-то казенные, им тоже учет нужен. Тем более допросная одна осталась – во второй ремонт идет, после того случая с беременной. Все стены снесло. Подчистую – кирпичей целых не осталось. А она мне больше нравилась. В ней хоть обои были. В горошину мелкую, всем отделом выбирали…
Все, все, старина, берусь за дело. А то даже через зеркало видно, как ты весь свет дерьмом кроешь. Между прочим, тебя, бегемота этакого, беречь надо. Тромб оторвется, и каюк, считай, участок закрывать можно.
И скажи спасибо, что вообще приехал. Если бы не шеф, я бы всех послал куда подальше. Выходной мне испортили и телефон, единственный, тоже. Сегодня наконец произошел его последний полет в стену.
А мне он на выпускном достался… Панфилыч лично выдал – с золотым диском и гравированной ручкой. Он тогда впервые за много лет хоть кому-то руку пожал – все отравы боялся. Выходит, не зря. Пока отходил: все хрипел с пеной у рта, горло драл и глаза выкатывал, мол, не проебите, суки. И на меня смотрел, будто святой какой. Позорная смерть все-таки. Я потом год на нужник с опаской садился. Придумали же – яд с запахом ромашки…
К чему я это? Ах да. Не цените вы меня, уроды, не бережете, да еще премию жмете… Я ведь уйти могу. Хотя бы на границу. Там меня будут холить и лелеять, в самом деле вызывать только по особым случаям, когда, например, какой-нибудь цветной прикидывается немым, и ему надо дар речи вернуть. Буду жиреть потихоньку, к пенсии готовиться…
Да хрен с ним, с телефоном. Вы мне вечер испоганили. Впервые за месяц прибрался в квартире, с трудом добыл хорошее и дорогое шампанское с не менее дорогой закуской, умылся, побрился, позвонил – и она согласилась. Сказала, что накрасится, и можно ее забирать. И вдруг, мол, не раскалывается, спасай.
А у нее ведь кудри, понимаете – облака, глаза – океан, голос – черствый бархат, лицо – желанная и соблазнительная смерть, а помада – красная. Вещь совершенно дьявольская и привередливая. Кто ею пользуются – либо последняя шлюха, либо, пардон, имеет нехилые такие яйца. Такая женщина один на миллион. Мне ее, может, Господь подарил, увидев мои мучения и наконец сжалившись. Так, господа, с даром божьим не обращаются…
Ага, посмотрим… Взят на месте предполагаемого преступления во время засады. Улик, подтверждающих виновность подозреваемого, нет, и ее саму признавать отказывается. А кто по жизни будет? Коммунист. Ну, тогда ясно, почему работа медленно идет. Это тебе не торчка какого бить, олух. Зелень безмозглая, чему вас там учат теперь?..
Отодвинься-ка в сторону, приятель. Да перестань ты уже кулаками размахивать, дуболом. Он же меня увидеть должен. А то весь эффект пропадет. Из темноты выходить тоже уметь надо. Все, все, остынь где-нибудь в уголке. Смотри, глазища-то какие. Тряпка… Как же ты бабу какую допрашивать будешь?
Присядем, посидим, дадим отдышаться молодому. Ай, какое лицо расквасили. Ну как с плаката сошел. Комсомолец. Русый, глаза голубые и лицо – без единого намека на жизнь за счет труда других. Таким на роду написано за идею умирать.
Поэтому здесь, брат, дело тонкое. Просто так, всухую, бить бесполезно. Их, может, всю жизнь только и били. Надо сперва поговорить, дать ему понять, что ты тоже человек. Такой же, как и он. С чувствами, заботами, принципами и, главное, с работой. Которую ты любишь. Если видно, что ты ценишь свое скромное маленькое дело, то его сразу страх за горло возьмет – какой бы он там стальной ни был.
А дальше спокойно обрабатывать, и руки при себе держать. Пусть он о них забудет. Все на внимание на словах должно быть. На его последней надежде. И глаза в папку. Ты для него человек, а он для тебя – бумага с буквами. Взгляд поднимать надо в последнюю очередь, когда лед вот-вот треснет, понял?
Штукатуря идеалиста, в первую очередь надо показать, как тебе плевать на эти его идеалы. Они такое не переносят: что какой-то таракан системный не считается с тем, что перед с ним сидит человек, преследующий столь благие и высокие цели. Надо его обидеть, а когда он начнет кричать, цедить сквозь зубы иль просто сопеть, тогда отвлечься, будто от мухи какой отмахиваешься, и поведать ребенку очевидные истины.
Взять ручку, бумагу и написать формулу. Всеизвестную, но всеми нелюбимую аксиому. Формулу x = y, доказанную расчетами длиной в несколько десятилетий и настолько сложную в своем равенстве, что ИИ – бедняга с количеством нейронов всего людского рода – обрел под конец сознание и тут же удавился. Бог умер, оставив напоследок новоиспечённую скрижаль, подлинность которой на этот раз смог проверить смертный.
И кто ж виноват, что всевышний оказался капиталистом? С арифметикой, брат, не поспоришь. Видишь? Все очень просто. Для утопий переменных не осталось. Идеальная система. Самая выгодная пропорция несправедливости и всеобщего развития. Компромисс с естественным отбором. Остальные варианты испортят равновесие, и все пойдет псу под хвост.
Я понимаю, что хочется другого. Того, что тебе наобещали те выдумщики, аккуратно обходя правду и брезгуя ею. Такая чистая и детская мечта не может споткнуться от такую мелкую и грязную правду… А может, они просто твари продажные и тебя, орла молодого, загубили по цене пары хрустящих. Кто знает?
Филин наконец оторвал взгляд от листка с формулами. Мальчишка с распухшим лицом смотрел на переменную, обозначавшую его – элемент, подрывающий систему. Голубые глаза спокойно искрились, рассматривая свое отражение. Филин ухмыльнулся.
– Освободи-ка парню руки, – приказал он дуболому. – У нас здесь все-таки диалог. Люди мы цивилизованные, может, у него аргументы какие есть.
Новичок, тяжело ступая, подошел к пареньку и снял наручники. Филин, все улыбаясь, придвинул к нему карандаш и исписанный лист.
Что можно сказать против аксиомы? Любая попытка спора тут же выявит в тебе либо безумца, либо глупца – трепыхаться бесполезно. Солдату не за что умирать. Даже если ты до этого все знал, то здесь, рядом с клещами и молотком, напоминание о бессмысленности идеи ударяет в голову совсем иначе.
Тут каждый начинает говорить. И без единого синяка, бывает, обходится. Шеф одними словами и не таких раскалывал – сероглазых, стальных, с челюстью, смахивающей на корпус танка, и с фамилией Шпалов. Рыдали, как бабы, но подписывали… Так что все путем.
Мальчишка поднял худую руку, взял карандаш и начал писать. Филин дернулся, а дуболом побледнел. Лист быстро покрылся новыми формулами. Более сложными и многоступенчатыми, но закономерными, сливающимися воедино. Словно бурная свободолюбивая река постепенно стихает, спокойно вливаясь в гладкое озеро.
Чип за секунду рассчитывал переменные и передавал данные нейронам. Ошибок не было. Филин стрельнул глазами в зеркало. Бермуда, наверное, уже все передал – где-то завелась крыса. Скоро прибудет шеф, и начнется очередная чистка. Ох, снова весь этот бардак превозмогать…
Раздался вздох. Паренек замер, отложив карандаш. На бумаге появилось доказательство. Оно гласило, что x может не равняться y. Что система может дать сбой, —если одна из переменных выпадет. Переменная, обозначающая их – разрушителей этой системы.
Воцарилось молчание. Дуболом побледнел еще больше. Голубые глаза встретились с карими. Филин, подумав, сменил тон.
Да, ты прав. Ты узнал страшную тайну – мы сделали карточный домик из стали. Извне его нельзя разрушить – только выпавшая карта может привести к коллапсу. Без вас система захлебнется, сожрет саму себя.
Случится то, чего вы так хотите. Невспаханное поле для смелых начинаний. Поэтому приходится поддерживать некоторые переменные. Финансировать, обучать пропагандистов, искать таких мальцов… Подобные утечки случаются редко, но не в последнее время. Мы это исправим.
Филин отвел взгляд от голубых глаз смертника.
Тебе, наверное, интересно, почему я стою по другую сторону от вас? Ведь формулы не врут. Никогда не врут. Думаешь, из жадности? Нет, братец. Когда-то я был таким же, как ты. Готов был умереть за слово «счастье». Особенно когда мне открыли правду. Хотелось тут же броситься в огонь, да так, чтоб от моей смерти пламя разгорелось втрое больше. Детская мечта получила шанс на исполнение.
Но затем я успокоился, пересчитал проценты и увидел, что также есть шанс все потерять. И карточный домик, и дворец, который на его месте вы хотите построить, и другие варианты – останется лишь выжженное поле.
Тогда я решил не рисковать. Я сделал свой выбор, решив сохранить то малое, что у нас есть. Каким способом? Выполнением своей переменной, какой бесчеловечной она не была... И сейчас я свой выбор не поменял.
Подозреваемый молчал.
Ты пришел за смертью – так уж и быть, ты сегодня умрешь. Раунд за тобой. Но это не мешает смягчить горечь поражения…
Филин снял пальто и взялся за клещи.