Мир до изобретения греха: жизнь под взглядом равнодушных богов Древней Месопотамии

При поддержке FUNPAY

На высокой трапециевидной платформе, в лучах яркого месопотамского солнца, сияют ребристые стены «Дома Госпожи города», великолепного святилища богини Инанны. Это её дом, место, откуда она диктует свою волю слугам, жителям Урука.

Так было с тех пор, как соседние общины земледельцев объединили усилия и укрыли свои дома за надёжной теснотой городских стен, тех самых, которыми восхищался могучий Гильгамеш. С тех пор как Владычица битв выбрала «черноголовых» и, по слову мифа, покинула далёкую страну Аратту, в ограждённом Уруке установился естественный, божественный Порядок Вещей.

Человек строит и чистит каналы, человек сеет и собирает зерно, человек наполняет амбары, чтобы у его Госпожи были прекрасные одеяния и изысканные яства. В этом его предназначение.

Но реальный мир горожанина неизмеримо сложнее этой величественной картины. Он состоял из забот о семье, приумножения имущества, войн с соседями и поддержания шаткого равновесия интересов в невиданном доселе месте, в городе. Первые горожане по-прежнему работали на окрестных полях, а иные функции города лишь зарождались, но никогда прежде десятки тысяч людей не жили столь скученно.

Чтобы исполнять своё предназначение, такому месту был необходим порядок. Нет, даже Порядок с большой буквы. И у этого всеохватывающего, объемлющего и богов и людей фундаментального механизма мироздания было своё имя: «ме». Это понятие невозможно перевести одним словом: оно охватывало божественные установления, законы природы, социальные институты и ритуальные предписания одновременно. Космический порядок держался не на справедливости или человеческой добродетели, а на механически точном исполнении обрядов. Вселенная представлялась непознаваемым замыслом высших сил, где у каждой вещи и каждого понятия есть свой нематериальный идеальный эталон. То же относилось и к человеческим отношениям и поступкам.

Глиняные клинописные таблички рассказывают нам: самые страшные бедствия, эпидемии и проклятия обрушивались на тех, кто нарушал Идеальный Порядок Вещей. Приноси жертвы божествам и духам предков, следи за физической чистотой священных мест, не нарушай клятву, скреплённую именем бога, делай всё это и многое другое, и ты сбережёшь хрупкие основы самого мироздания. Важны не личные моральные терзания, а благополучие всей Вселенной, которая в сознании большинства жителей Древней Месопотамии совпадала с географическими границами родного города-государства.

А как же «не убий», «не укради» и так далее? Всё это осуждалось, но природа осуждения была иной. Преступник нарушал не божественные устои, а общинные обычаи или царские указы, нанося конкретный ущерб. Воздаяние было соответствующим: либо материальная компенсация, либо суровый принцип «око за око». Лишь нарушив клятву перед лицом богов, можно было ожидать персонального божественного гнева. До всего остального богам не было никакого дела.

Одна из древнейших, двенадцатая, таблица «Эпоса о Гильгамеше» не оставляет места для иллюзий о посмертном воздаянии. Когда Энкиду спрашивает о том, как живут мертвые, ему отвечают, что в Доме Праха, в Иркалле, "одеянье их — крылья, подобно птицам, свет они не видят, во мраке обитают" (Эпос о Гильгамеше, Таблица XII). Страдания можно ненадолго прервать лишь ритуалом: лить над могилой чистую воду, приносить щедрые погребальные дары. Личная доброта или милосердие здесь не слишком важны, если все необходимые посмертные и поминальные формальности исполнены вовремя и в точности.

Убедительное свидетельство тому — древние молитвы-исповедания для умиротворения разгневанного бога, известные в как dingir-ša-dib-ba. В них видны тревога и непонимание человеком причин своих несчастий. Пытаясь угадать прегрешение, молящийся перечисляет возможные проступки единым списком, без разделения на этические и ритуальные. В этих текстах мы читаем тревожное смешение понятий: «Быть может, я сказал „нет“ вместо „да“, быть может, я говорил нечистое, быть может, я съел то, что запрещено моим богом, быть может, я вступил на поле соседа, быть может, я вошел в дом товарища и сблизился с его женой». Для шумера все эти действия были явлениями одного порядка: они создавали ауру нечистоты, лишали божественной защиты и открывали путь демонам болезни и неудачи. Лишь сложное ритуальное очищение могло смыть скверну, быстро, дорого, зато без всяких душевных терзаний.

В сознании людей Древнего Ближнего Востока не существовало представления о грехе как о моральном падении души перед лицом благого и любящего Создателя. Были лишь деяния, нарушающие естественный ход событий и порядок вещей, фактически ошибка, которую можно исправить доступными средствами религиозной практики. Здесь не было чувства вины перед Божественным Отцом. Здесь не мог возникнуть мучительный вопрос: почему в мире всеблагого божества существует зло? Месопотамские боги, подобные силам стихии, могли гневаться или миловать, одаривать или уничтожать, но от них никто и никогда не ждал любви по праву рождения. Вот слова трактирщицы Сидури к Гильгамешу, ищущему бессмертия: «Боги, когда создавали людей, смерть назначили людям, жизнь же в своих руках удержали» (Эпос о Гильгамеше, Таблица X).

Это был мир, который не искал справедливости ни в царстве богов, ни в мире людей, ни среди теней мертвецов. Гораздо важнее было знание правильных слов и своевременное возлияние масла на жертвенник.

Рекомендуемая литература:

van der Toorn, Karel. Sin and Sanction in Mesopotamia: A Study in the Morality of the Old Babylonian Tablet Collection of the Laws of Eshnunna. Van Gorcum, 1985. Фундаментальное исследование, которое напрямую оспаривает применение монотеистического понятия "грех" к месопотамской культуре. Автор анализирует аккадское слово hittu (проступок, ошибка), утверждая, что оно не несло моральной нагрузки, связанной с виной перед Богом, но означало ошибку, нарушение договора или табу, ведущее к несчастью или наказанию.

Farber, Walter. "Witchcraft, Disease, and the Bible: Evidence from Mesopotamia." In The Interpretation of Ancient Near Eastern Texts: Proceedings of the 53rd Rencontre Assyriologique Internationale, edited by K. A. R. E. A. W. W. van der Toorn and Joost G. T. G. W. F. B. W. G., 87–100. Eisenbrauns, 2011. Работа рассматривает, как в Месопотамии воспринимались причины несчастий, болезней и неудач. Фарбер демонстрирует, что эти проблемы часто связывались с ритуальной нечистотой, нарушением табу или прямым воздействием демонов или колдовства, а не с моральным падением.

Kramer, Samuel Noah. Sumerian Mythology: A Study of Spiritual and Literary Achievement in the Third Millennium B.C. Revised edition. University of Pennsylvania Press, 1997. Главы, посвященные мифу об Энки и Инанне, где подробно рассматривается концепция "me". Крамер определяет "me" как "божественные установления", охватывающие все аспекты цивилизации, ритуала и мирового порядка.

Roth, Martha T. Law Collections from Mesopotamia and Asia Minor. 2nd ed. Society of Biblical Literature, 1997. Сборник переводов древнейших юридических документов. Изучение преамбул и эпилогов кодексов показывает, что боги (особенно Шамаш, бог справедливости) санкционируют закон и порядок.

Scurlock, JoAnn. Death and the Afterlife in Ancient Mesopotamian Thought. CDL Press, 2002. Детально описывает месопотамский загробный мир (Kur/Irkalla). Подтверждает, что в этом царстве нет концепции морального суда или воздаяния за праведность или злодеяния, совершенные при жизни. Судьба души зависела исключительно от ритуальной поддержки живых (kispu – подношения, возлияния).

Bottéro, Jean. Mesopotamia: Writing, Reasoning, and the Gods. Translated by Zainab Bahrani and Marc Van De Mieroop. University of Chicago Press, 1992. Глава, посвященная богам и отношению к ним человека, отлично описывает их "равнодушную" или непредсказуемую природу. Боттеро подчеркивает, что месопотамцы не ждали от своих богов абсолютной благости или моральной справедливости.