Порчель

В Дурном Закоулке Преисподней, где ржавчина считалась деликатесом, а отчаяние – валютой, обитал бес по прозвищу Порчель. Он был невелик, размером с упитанную крысу, но с претензией на демоническое величие. Тело его напоминало личинку, с хвостиком, рожками и кошачьей мордочкой, которая, несмотря на все усилия, выражала скорее недовольство, чем злобу. А на спине у Порчеля красовались глаза, которые, как он утверждал, позволяли ему видеть предательство в спинах других. Порчель был бесом Сомнения. Он рождался в душах людей, когда те начинали сомневаться в себе, в своих силах, в своих близких. Он был шепотком, который говорил: "А вдруг не получится? А вдруг обманут? А вдруг ты недостаточно хорош?". И, надо сказать, работы у Порчеля всегда было предостаточно. Однажды, Порчель зацепился за душу кузнеца по имени Грим. Грим был человеком крепким, как его молот, и надежным, как его наковальня. Он ковал лучшие плуги в округе, и люди говорили, что его подковы приносят удачу. Но даже у таких людей, как Грим, находилось место для сомнений. Все началось с заказа от богатого помещика. Тот пожелал получить меч, достойный короля, меч, который бы внушал страх и восхищение. Грим взялся за работу, но чем больше он ковал, тем больше сомневался. "Достаточно ли я хорош? Смогу ли я создать нечто настолько прекрасное? А вдруг я подведу помещика, и он отнимет у меня все?" Порчель, почувствовав слабину, тут же вцепился в душу Грима. Он шептал ему на ухо: "Посмотри на свои руки, они грубые и мозолистые. Ты всего лишь кузнец, а не художник. Тебе никогда не создать меч, достойный короля!" Грим начал ошибаться. Клинок получался кривым, сталь – хрупкой. Он бросал работу, впадал в отчаяние, а Порчель ликовал, подпитываясь его страхом. Кузница, обычно полная звона молота и запаха раскаленного металла, погрузилась в тишину, нарушаемую лишь вздохами отчаяния. Однажды ночью, когда Грим сидел у очага, глядя на недоделанный меч, к нему заглянула его старая мать. Она была женщиной мудрой и повидала на своем веку немало горя. "Что с тобой, сын?" – спросила она, присаживаясь рядом. Грим рассказал ей о своих сомнениях, о страхе подвести помещика, о неуверенности в своих силах. Мать внимательно выслушала его, а потом взяла его руку в свою. "Грим, – сказала она, – ты забыл, зачем ты куешь. Ты куешь не для помещика, не для славы, а для людей. Ты куешь плуги, чтобы они могли пахать землю, подковы, чтобы их лошади могли везти их домой. Ты куешь, потому что это твое призвание, потому что ты умеешь делать это лучше всех." Ее слова словно растопили лед в сердце Грима. Он вспомнил лица крестьян, благодарных за его работу, вспомнил радость, которую испытывал, когда видел, как его плуги облегчают их труд. В этот момент Порчель почувствовал, что теряет хватку. Он заверещал от злости, но его голос был заглушен уверенностью, которая вновь зародилась в душе Грима. Грим встал, подошел к наковальне и взял в руки молот. Он больше не сомневался. Он просто делал свою работу. Он ковал меч, вкладывая в него не страх и сомнения, а любовь к своему ремеслу, уважение к стали и веру в свои силы. К утру меч был готов. Он был не просто красивым, он был живым. В его лезвии отражалось пламя очага, а в его рукояти чувствовалась сила и надежность. Когда помещик увидел меч, он был поражен. Он заплатил Гриму щедрую цену и унес меч, полный гордости и предвкушения. А Порчель? Порчель, вытолкнутый из души Грима, как пробка из бутылки с шампанским, шлепнулся обратно в грязь Дурного Закоулка. Он был зол, но и немного… озадачен. Этот кузнец, такой простой, такой грубый, смог его прогнать? Он снова забился в чью-то душу, на этот раз – в душу пекаря, который боялся, что его хлеб не поднимется. Порчель шептал: "А вдруг дрожжи испорчены? А вдруг ты забыл добавить соль? А вдруг все увидят, какой ты неумеха?" И так Порчель метался из души в душу, из разума в разум. Он был везде, где рождалось сомнение. Он был в голове художника, который боялся, что его картина никому не понравится. Он был в сердце торговца, который сомневался в честности своего партнера. Он был в мыслях ученого, который боялся, что его открытие окажется бесполезным. Но он также обнаружил, что его сила не безгранична. Когда люди вспоминали, зачем они делают то, что делают, когда они находили в себе искру любви к своему делу, к своим близким, к самой жизни – Порчель становился слаб. Его рожки-кнопки сникали, его кошачья мордочка вытягивалась в гримасу разочарования, а глаза на спине, которые должны были видеть предательство, теперь казались просто пустыми глазницами. В конце концов, даже в Дурном Закоулке Преисподней, где ржавчина считалась деликатесом, а отчаяние – валютой, всегда оставалась возможность найти что-то ценнее. Возможность найти себя. И это было то, чего Порчель, со всеми своими сомнениями и недоверием, никогда не мог понять.