Анатомия интереса

Безразличные люди — эффективные и востребованные творцы. Потому что человек, у которого нет тяги ни к чему, но есть понимание что так жить нельзя, и что в какой-то момент можно оказаться «овощем», начинает воспитывать интерес к жизни искусственно. Начинает культивировать его.

Для любой сферы жизни. Для многих, даже

Такой человек стремится рационализировать культурные феномены. Через них понимает причины привлекательности чего-либо для других людей. Через рационализацию / систематизацию / обобщение. Они — хороший способ относительно несложно приблизиться к такому пониманию.

А теперь сказку по мотивам этого моего ПРОНИЦАТЕЛЬНОГО наблюдения в студию! *за авторством чатгпт. Вот:

Он не помнил момента, когда именно «лампочка» перегорела. Просто однажды утром он понял, что мир перестал фонить. Никаких желаний, никакого драйва. Только ровная, оглушающая тишина внутри.

И страх.

Страх был единственным, что осталось настоящим. Холодное осознание: если ничего не сделать, он просто остановится. Как механизм, который забыли смазать. Он превратится в функцию, в овощ, в декорацию собственной жизни. Эта перспектива пугала его чисто логически — это был неэффективный финал.

Тогда он принял решение. Если интереса нет внутри, его придется построить снаружи. Искусственно.

Он начал смотреть на мир так, как биолог смотрит в микроскоп. Вот люди смеются над фильмом. Ему не смешно. Но он записывает: «Резкая смена контекста + узнаваемая бытовая ситуация = реакция смеха». Вот толпа замирает от восторга перед картиной. Ему всё равно. Но он отмечает: «Контраст цветов, нарушение перспективы, миф о страдающем художнике в анамнезе».

Он перестал быть зрителем и стал анатомом. Он брал востребованные феномены — то, от чего другие сходили с ума, — и разбирал их на винтики. Рационализировал магию. Ему нужно было понять историю, чтобы выжить в ней.

Он начал собирать свои проекты. Не по вдохновению — его не было. Он собирал их по чертежам, которые сам же и составил, изучая чужие реакции. Он точно знал, в какой момент зрителю станет грустно, а где тот почувствует надежду. Он не чувствовал этого сам, но он знал формулу.

Его работы стали называть пронзительными. Критики писали о его «тонком чувстве нерва времени». Его называли визионером.

Никто не догадывался, что за этим «визионерством» не стоит никакой стихии. Только дисциплина. Только страх стать амёбой. И бесконечная, кропотливая культивация интереса к миру, который он разобрал на части, чтобы понять, как заставить его работать на себя.

Он так и не понял, полюбил ли он эту игру по-настоящему. Но он научился играть в неё лучше всех. Потому что пока другие жили, он анализировал правила.