Новое оправдание бетонной стены

Новое оправдание явным образом подразумевает существование старого и одновременно недостаточность этого старого. Иначе бы новое не было новым и можно было бы удовлетвориться одним старым. И действительно старое существует в аморфном облаке очевидности, висящем настолько низко, что кажется нет никакой нужды указывать на него в сто тридцать третий раз. Тем не менее с чего-то начинать нужно и каждый раз приходится начинать именно с начала, с безопасных низин, где все тропы давно протоптаны, а иные вымощены и огорожены.

Очевидно, что популярность темы апокалипсиса и постапокалипсиса связана с тотальным дефицитом будущего: разочарованием в любых модернистких проектах, подозрительностью к технологиям, а главное - к ближнему и даже к себе самому. Если бы ад был только снаружи, мечта о победе над ним могла бы пребывать в нас, но ад поджидает и внутри тоже, да и сама тонка оболочка, разделяющая это внутри и снаружи тоже ставится под сомнение, обнажая полное бессилие вообразить любое будущее кроме той или иной вариации безнадежного краха. Другими словами у нас так много историй о постапокапсисе просто потому что ничего другого о будущем в неироничном ключе (а часто даже и в ироничном) мы не в силах вообразить. И даже более того: по мере удаления от прекрасного далека по шкале беспощадного времени и ускорения падения в новую дистопию нехватка будущего становится только острее. В нулевых или десятых годах коллективное воображение тоже рисовало мрачные и жестокие картины, но спектр их казался шире, разнообразие ярче. На одном конце спектра представлялось нечто более или менее похожее на современность, но обезображенное технологиями, бросающими вызов человечности в отражениях черного зеркала. На другом конце - осколки человечества, выживающие посреди руин цивилизации. Сейчас, в 2026 году, спектр сжался радикально вправо, даже технофашизм, ослепительное средневековье, обитающее где-то рядом с ядерной пустошью, предстает перед нами скорее в его наиболее упадочной вариации, где любой жестокий порядок оказывается обречен на поражение под натиском хаоса, все жертвы, боль и страдания будут тщетны.

По законам двойственности, то что нас страшит, то нас и намагничивает. Туристическое направление постапокалипсиса разогревается в силу упрощения мира: вот солнце, вот песок, вот люди ходят по нему. Мир снова делается соразмерным человеку, с понятными фракциями, иерархиями добра и зла, ньютоновской физикой и более-менее надежной структурой, давно утраченную в сложности многомерных каскадов воли, пульсирующего информационного поля и квантовой неопределенности. Постапокалипсис заново открывает простор духу авантюризма, снова создает неизведанные земли, опасные пути и заколдованные острова. Постапокапсис это еще и откровение, предельная ситуация подлинности для человека: вот он нагой посреди экзистенциальных ветров последних вопросов.

В этом смысле тема постапокапсиса, конечно, несет в себе потенцию оптимизма и созидания. Но пока только потенцию, а не само осуществление сверхскоростной магистрали. Дефицит будущего по принципу самоподобия метастазирует и в саму тему постапокапсиса. Мы не только бесконечно рассказываем другу другу истории о конце времен и жизни после; мы пересказываем один и те же истории, с одними и теми же конфликтами, одними и теми же героями с хорошо прослеживаемой генеалогией. Это вечное возвращение: вновь и вновь мы оказываемся среди руин, в пустошах; это волна прибоя, иногда она выносит на песок растоптанный пластик, иногда - использованные прокладки. Но накатывает она с неизбежностью, как морок, как сон, который все равно тебя свалит, как не цепляйся сознанием за остатки ушедшего дня. И с той же необходимостью мы понимаем в глубине себя иллюзорность, ничтожность мусора, остающегося на песке. Современность не похожа в полноте ни на одну из классических антиутопий, привязки к ним возможны только через изоляцию и переинтерпретацию отдельных мотивов, деталей, но по большому счету не угадал никто. Почему наше воображение по-прежнему следует по никуда не ведущим руслам? Этот прибой разливается не по широкому песчанному пляжу, а бьет в глухую бетонную стену.

Как эту стену преодолеть, взорвать, подкопать, перелететь? Возможно ли это вообще? Нет, даже не так: как захотеть этого преодоления в нашей ситуации тотальной анемии души, истощения воображения и воли? Прибой, выносящий одинокий кросовок, всегда тот же самый, но момент на закате, последнее прости, первое люблю, не сказанное слово, сказанное не так и не тогда, юное лицо с робкой улыбкой, морщины с горечью неисполненного и несбывшегося - каждый миг подлинного бытия уникален, он сейчас и больше не вернется никогда. И потому трагичен, как трагичен сам человек. Если где-то и откроется проход в светлое будущее, так только в точке максимального уплотнения мигов подлинности, радикального сжатия масс. А это ведь и есть апокапсис - причем он приводится в действие не внешними факторами, не прилетевшей извне кометой, не взрывом солнца, не а собственным полем тяготения человечества вообще и каждого из нас в отдельности.

Тут, конечно, возникает новый вопрос. Пусть откроется эта червоточена, соединяющая бесконечно пульсирующее настоящее с забарьерным будущим. Но сможем ли мы проскользнуть через горизонт событий невредимыми? Или хотя бы живыми, условно равными себе? Вопрос этот представляется отвлеченным и спекулятивным. Во-первых, очевидно, что ты сегодняшний не равен себе вчерашнему. Даже скользя по ровной поверхности обыденности, не рискуя, не взбираясь на ледники, и не срываясь с карнизов, ты все равно находишь себя истертым и покалеченным, без всяких компенсаций и соц.пакетов. Во-вторых и в главных человек это то, что должно быть преодолено. Просочившись контрабандой в новое будущее мы принесем с собой ветхий споры разложившегося прошлого. И все будет заново: бетонная стена, замусоренный пляж.