Прочитано за февраль

Крутой антинуар, Калифорния 70-х, сёрферы, хиппи, вся эта брусчатка скрывает под собой прощальную песню по свободе. Никсоновская администрация убивает свободу американского народа, опутывая его высокотехнологичной паутиной слежки, уничтожая бедные районы и позволяя полиции совершать дикие провокации. Персонажи книги скованы обязательствами и клятвами, которые приводят их к крайностям. Главный герой, Док Спортелло, успешно взламывает законы действительности с помощью [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Отрадно, что луч света всё-таки присутствует в этом тёмном царстве, и с его помощью можно бесконечно идти по хлипкой дорожке к счастью.

Несмотря на значительные пересечения в месте и общей тематике с Винляндией, Внутренний порок гораздо более постмодерновый, порою, как мне кажется, чересчур. 8/10.

К сожалению, эта книга остаётся самой актуальной в России. Через боевые действия сейчас проходят сотни тысяч граждан России, обладающие самой разной оптикой. Их воспоминания в сборнике и являются наиболее интересными. Как отмечает редактор в предисловии, все рассказы бойцов оканчиваются или начинаются с физического ранения, травмы же психические имплицитно присутствуют в каждом рассказе.

Слабее смотрятся размышления гражданских лиц, добровольно приобщившихся к военной тематике. Они также неоднородны, но их можно классифицировать на две части: лица, невольно затянутые в водоворот событий и присоединившиеся к околовоенной теме добровольно. Если к первым невольно испытываешь сочувствие, то вторые зачастую вызывают раздражение своей некомпетентностью, пускаясь в рассуждения о высоких материях, будь то феномен госпропаганды или события одного июньского дня. 7/10.

Напоследок позволю себе привести цитату из конца первого рассказа мобилизованного бойца.

Я дома. Мысли о войне преследуют меня каждый день. В особенности эта больная тема воды и постоянное воспроизведение плёнки детальных воспоминаний о пережитом, где каждый день мог стать последним. Те, кто выжил в этой СВОшной бойне и думает, что он отвертелся, - он жестоко ошибается. Горб на психике после такого будет до самой смерти.

Эта книга интересна тем, что здесь прослеживается несколько смысловых слоёв:

-- пересказ древнегреческой мифологии, качество и корректность этого пересказа оставим на совести автора и специалистов;

-- римская пропаганда, ведь вся тогдашняя история была лишь прологом перед историей Рима (по мнению жителей Рима);

-- взгляд самого автора на действительность.

Именно автор с помощью мифов выткал эпичное полотно, захватывающее всё от сотворения мира до современных ему событий. На фоне вереницы известных и малознакомых персонажей можно выхватить лейтмотив, заключающийся в названии книги. Жизнь не обязана кончаться смертью, да и вообще, мы сами по себе не статичны, по воле богов мы можем перевоплотиться во что угодно, проецируя таким образом наши добродетели или грехи в вечность. Поневоле можно начать воспринимать окружающие вещи как метафору чьей-то жизни, что открывает множество новых перспектив. 8/10.

Великий готический роман, в котором минимум романтики, лишь персонажи, которые тонут в водовороте собственных страстей, утягивая вслед за собой всех окружающих. Спокойные, адекватные люди на их фоне кажутся лишь декорациями, слегка украшающими местный скупой пейзаж. 8/10.

Неплохой обзор проблемы восприятия болезни обществом и литературой с плохими философскими выводами. 5/10.

Москва майская Эдуард Лимонов

Эталонный обладатель вечно-белого пальто некрасиво, но заслуженно изничтожает московских интеллигентов-шестидесятников. Показательно, что упомянутые лица, некогда носимые на руках по всему Советскому Союзу, сейчас известны разве что узкопрофильным специалистам. Но всё же книге как художественному произведению не хватает стержня, как мемуарам – честности автора перед собой. 7/10.

Неудачное погружение для меня в африканскую культуру, если не делать скидку на то, что это было одно из первых произведений современной африканской литературы. Автор сознательно написал своё произведение на английском языке, что предполагает попытку диалога с западной культурой, но в итоге и традиции народа игбо описаны куцо, и конфликт с колонизаторами выглядит бледно, слишком быстро обречённость борьбы за свободу становится очевидной. 6/10.

Крайне экспериментальное, стремительное произведение на 100 страницах (с картинками!). Жизнь рассказчика является непрерывным бессистемным побегом от непонятных преследователей, возможно даже не имеющих плоти. Задыхаясь, он цепляется за окружающий мир, фиксируя его отражение в своём туманном сознании. Наблюдать за этим интересно, но особой привязанности не возникает. 7/10.

Отец смотрит на запад Екатерина Манойло, Сценаристка Светлана Павлова, Курорт Антон Секисов, Парадокс Тесея Анна Баснер, Сезон отравленных плодов Вера Богданова, Руки женщин моей семьи были не для письма Егана Джаббарова, Кожа Евгения Некрасова.

Нечётким термином литературы тридцатилетних обычно очерчивают широкий пласт произведений авторов 1985-1999 годов рождения (!!!). Более подробный анализ этой прозы можно прочитать здесь, я же составлю лишь краткое мнение.

Перечисленные книги объединяет тематика преодоления травмы, из которой следуют общие художественные методы. Почему-то они обычно исчерпываются дешёвым психологизмом, лёгкой иронией, да копошением социально изолированного главного героя в собственной истории. Зачастую методы эти переняты из более-менее успешной литературы крайне кондово, из-за чего быстро все эти книги распадаются на несколько схем, на которые автору остаётся накинуть лишь несколько условностей. Иногда это получается удачно, иногда не очень, но в целом литература эта довольно однообразная и слабая. За небольшим исключением.

Вся суть “литературы тридцатилетних” максимально сконцентрирована в ныне на 2/3 забаненной автофикшн-трилогии Оксаны Васякиной. Но, в отличие от многих иных авторов, Васякина сочетает в себе несколько факторов, выделяющих её из общей массы– талант, видение себя в контексте сочетания русской литературы и западной философии постмодерна, с опорой на гендерные исследования, а также наличие жизненного опыта. Это создаёт уникальное сочетание, которое не может полностью раскрыться как раз из-за того, что Васякина остаётся в общем тренде, пользуясь инородным инструментарием, который создавался несколько десятилетий назад для анализа проблем других людей в другом обществе. Характерно, что автор воспринимает русскую классику как традицию, которую надо продолжить, а всевозможные studies просто напрямую цитируются, периодически вызывая ответную реакцию в сознании героини.

Забаненные Рана и Степь имеют наибольшую художественную ценность, оставаясь при этом стилистически различными. Рана, первая книга трилогии, посвящена погибшей от рака матери, является наиболее экспериментальной частью, поэмой в прозе. В Степи же чувствуется наибольшая работа с русской литературой, да и саморефлексия играет роману в плюс. Обе эти книги получают 8/10. На Розе автор будто бы выдыхается, скатываясь в самоповторы и в большей степени соответствуя стереотипной прозе тридцатилетних. 6/10.