Выход и ноль

Опыты сюжетной (?) прозы

Вы тоже это слышите? Вы слышите этот голос? Этот ужасный крик? Он длится из самой глубокой точки багровой глотки горизонта и, дугообразно расширяясь и пронзая каждый медленный миллиметр остекленевшего пространства, этот крик падает и падает и падает на наши головы.

Я называю его — Кровавый Всадник, вы же зовёте его тишиной.

Алая завеса охраняет в своих ревнивых объятиях всех сирот этого мира. Оглушает их ошалелой любовью и, целуя им заворожённые глаза, отправляет смотреть такие же тихие и яркие, как она сама, сны. Из пурпурной луны вытекает густое таинство ночи.

Так проходит несколько тёмных, скомканно-одеяльных, напружиненных в ожидании пробуждения часов.

Наутро всё снова приходит в движение.

Стоит одному лишь начать шевеление, как прочие, как бы из страха упустить что-то, так же начинают барахтаться. Свистят шины, нагревая посленочной асфальт. Давно ожившие птицы смелее кричат свои тайны. Скрипят калитки. Обмен не до конца проснувшихся доброутренними вежливетствиями. Машин становится всё больше. Толстая продавщица с треском открывает металлические жалюзи на окнах придорожного ларька. В кустах просыпается бездомный. Просыпаются насекомые и светофоры. Бог смотрит на эту картину своими всезнающими ужасными глазами и ослепительный блеск провинциального летнего жаркого безотлагательного беспощадного и несовершенного утра отражается неугасимым огнём в присносущих Очах Его.

Потом это отражение само разобьётся на тысячи и тысячи осколков и блестеть они будут весь день, то на стремительных зеркалах пролетающих машин, то на раскаляющейся металлической крыше магазина, на стекле от брошенных бутылок, на очках запотевших прохожих, на спешно испаряющихся капельках росы, задержавшейся на листьях травы в случайной тени.

По ослепительному небу крошечной ртутной каплей скользит самолёт. Он тянет за собой упирающийся полдень, как крестьянин тянет непослушного бычка на выгул. Верёвка инверсионного следа разделяет знойный день на до и после.

Вы тоже это видите?..

В угрюмом овраге… в затерянном дворце пыли и скорби… в беспорядочном хаосе брызжущая слюной природа воспроизводит и воспроизводит свой скрученный табачным листом геном. Там растёт лопух, там мандрагора. Паново царство зелёного плюща, беглой воды, ириса и цветочных полянок. Раскидистые руки каштанов подарят тебе минутную передышку от палящего зноя. Всё дальше и дальше…

В поле сумасшедшей собакой пронесётся ветер, сшибая жуков с плодовитых колосьев. Там, за кромкой зелёного холма, где завихрения всевластного сквозняка захлёбываются сами в себе, начинаются нестройные ряды порыжевших оград и высохших крестов. У ветра там нет никакой причины продолжать свою игру, как у покойника нет никакой причины продолжать жить.

Мусорные кучи обрамляют погостную территорию, выпирая тут и там из своих неухоженных тел вечнозелёные прошлогодние венки, отрубленные прутья, перемешанный дёрн с выцветшей травой… знаки судьбы.

Ноги начинают ныть от постоянной ходьбы. Через час или два на западной окраине горизонта снова зарождается страшный багровый зевок уходящего дня. И как бы я не закрывал уши, как бы я не отводил глаза и не мотал обречённой головой, я снова и снова слышу полный отчаянного бешенства крик, и в страшном смятении я падаю в траву, широко раскинув крылья, и земля готова принять в бесконечное влажное чрево своего оставленного сына.

Снова мир уходит на тёмное дно. Воздух становится густым и донные обитатели озабоченно пьют его, широко раскрывая рты и ноздри. Всё плывёт и неспешно пляшет в потоках утомлённого ветра и волны истощённых и приглушённых за необузданный день человеческих эманаций пребывают в безотчётной отчуждённости.

Вы когда-нибудь испытывали это?

Среди источников и течений вальсируют негромкие струйки речи: мне говорил, что пора заняться продюсированием, на привозе по триста, отдай сигарету, отдай, у них новый альбом лучше, ебать у неё подвеска, просто пизда, грязные очень, не пойдём; и там был ещё кто-то, он всё время говорил, и то что он говорил… странным сложением слов отличалась эта речь, особенно одно слово, которое повторялось часто и с неподдельным возбуждением и дрожью: вознесение. Кто-то говорил: вознесение. Вознесение грядёт.

Слова складывались в магическую пирамиду, и острый пик поднимает тебя/меня/нас над вавилонским шумом праздноболтающих толп, возносит прямо к поверхности ночи, где, хлебнув разряженного до хруста лунного воздуха, можно осторожно ступить на зеркальную гладь чёрной воды и пойти по ней, пойти, пойти, пойти, пойти поискать в обсидиановых непроглядных чертогах того самого тебе давным-давно обещанного Бога.

11 июня 2025