Добро побеждает!

Как хардкор проигрывает битву за наше внимание

Вы замечали, насколько стерильным стал современный игровой, книжный и сериальный хардкор? Вроде бы на экране кровища, кишки и сцены 18+, но они больше не пугают и не будоражат так, как в старые добрые... Жестокость как будто стала глянцевой, а медиакультура — конвейером по её производству, не так ли? Авторы пичкают нас насилием и сексом, искренне считая, что создают «взрослое» и глубокое искусство. Но почему вместо катарсиса мы всё чаще чувствуем глухую усталость?

Задумался об этом как заядлый ворлдбилдер: свой вымышленный мир создаю с раннего детства, на руках имею черновики, созданные в четырёхлетнем возрасте (рисунки) и старше. Это позволяет мне наблюдать, как моё личное отношение к смерти и убийствам с годами трансформировалось. В раннем детстве я, как и все дети, не обладал столь глубокой эмпатией, как сейчас. Игры в войнушки, изображения убийств одних воинов другими и самое ужасное — издевательства над беззащитными жучками и муравьями, в которых я уже тысячу раз покаялся самому себе, были для меня исследованием, проявлением детского любопытства без осознания того, что я придумываю и творю что-то крайне жестокое. Гротескные человечки на моих рисунках весело стреляли друг в друга и рубили в капусту. С возрастом я начал трансформировать это в совершенно другие, более осмысленные формы. Надеюсь, что в течение ближайших лет у меня будет возможность познакомить тебя, дорогой потенциальный читатель, со своим творчеством, чтобы воочию продемонстрировать то, к чему оно меня в итоге привело.

Защита и размножение:

Анализируя проделанный путь и творчество других людей, я прихожу к следующим выводам: насилие и секс — два мощнейших триггера для «юзера» в современном творчестве. У читателя, зрителя, игрока подобные сцены моментально активируют внимание, непосредственно воздействуя на участки мозга, отвечающие за инстинкты размножения и самосохранения. Этот подход представляется довольно понятным и довольно просто работает: увидел голую бабоньку — сработал инстинкт размножения — внимание приковано; увидел кишки по стенам — сработал сигнал опасности — всё внимание там. Казалось бы — золотая жила! Штампуй мясо и черпай внимание аудитории. Но вечен ли он? С первого взгляда — да, вечен, но... Нифига! Почему? Сейчас я вам всё расскажу.

Авторы — маньяки? Или нет?..

Почему современные творцы — авторы, режиссёры, сценаристы и разработчики — так отчаянно акцентируют своё внимание на жестокости? Это чисто коммерческий подход, или им самим нравится кровища и порнушка?

Ответ кроется в парадоксе: большинство тех, кто сегодня пишет о запредельной жестокости, проводят свою жизнь в гнетущей, глянцевой безопасности. В их сытом и предсказуемом быту древние базовые инстинкты годами находятся в глубоком «эконом-режиме». Они в массе своей никогда не соприкасались с реальным кошмаром, никогда не были на войне и не участвовали в оргиях, поэтому насилие для них — экзотика. То, чего остро не хватает мозгу для остроты ощущений и утоления первобытной жажды.

Для человека, пишущего из уютной кофейни или чистой студии, война, пытки и смерть не сопряжены с личной реальностью. Они не вызывают подсознательного ужаса и отвращения, как это было бы у любого, кто столкнулся с ними лицом к лицу. Жестокость на экране для них — безопасный аттракцион.

Точно так же этот механизм работает и на широкую аудиторию, живущую в таком же безопасном пузыре. А когда сытый автор находит сытого потребителя, запускается классическое колесо рыночной экономики:

Предложение → Спрос → Прибыль → Новое предложение → И т. д.

Этот конвейер крутится по кругу годами. Индустрия штампует «чернуху» не потому, что мир стал ужаснее, а потому, что в условиях абсолютной безопасности насилие стало самым продаваемым развлечением.

Но у любого рыночного и культурного цикла есть свой предел. И чтобы понять, почему этот конвейер вот-вот сломается, нам нужно взглянуть на историю. Потому что всё это уже было когда-то, и даже совсем недавно.

Вы когда-нибудь слышали воздыхания ваших бабушек и дедушек о том, что «раньше такого не было»? Цензура? Не совсем. Заглянем в сороковые годы прошлого столетия. Поколение, познавшее реальный хаос и ужасы мировых войн, органически не могло воспринимать насилие как развлечение. Психологическая травма требовала исцеления, и культура ответила на это золотым веком эскапизма. В 1950-е годы люди в США лечили душу уютными голливудскими мюзиклами, сказками Диснея и фэнтези. В СССР же этот процесс был ещё более пронзительным: фронтовики, вернувшиеся с полей сражений, создали феномен «лейтенантской прозы» и великое кино о войне. Война изображалась как глубочайшая человеческая трагедия, боль потерь и абсолютная ценность мирного неба. Одновременно с этим советский экран заполняется тёплыми, безопасными комедиями и смешной, доброй анимацией. Общество, умывшееся кровью в реальности, строило на экране мир чистоты и безопасности.

Но маятник неизбежно качнулся в обратную сторону, когда выросло новое поколение — беби-бумеры, а затем и миллениалы. Рождённые в сытости и безопасности, они неизбежно воспринимали её как данность. Инстинкты требовали драйва, и индустрия подстроилась. Насилие и секс превратились в протест и главный коммерческий товар. В США — в шестидесятые, в старом добром СССР — аж в девяностые.

С годами порог чувствительности аудитории рос, и авторам приходилось постоянно повышать ставки. Так появилось ультранасилие в играх и кино, а мрачное фэнтези стало мировым бестселлером.

Ниже приведу пару примеров для наглядности:

Русская тоска» — наше любимое всё

Один из столпов, на котором держится конвейер отечественного мрачняка, — это знаменитая и возвышенная «русская тоска», наш главный культурный код. Скажу сразу: лично меня вайб вечного декаданса никогда особо не привлекал, ибо пресытился им ещё в юности, запоями слушая русский рэп девяностых, и очень вскоре захотелось чего-то повеселее. Но почему же она заняла доминирующее место в русскоязычной культуре? Что это вообще такое и откуда она взялась?

Если включить оптику социологии, то станет очевидно: подавляющее большинство великих русских авторов Золотого и Серебряного веков, воспевавших русскую тоску, росли и жили как раз таки в атмосфере вечной, тягучей дворянской предопределённости и безопасности.

Говоря упрощённо — это были глубоко образованные, состоятельные люди, которым было банально скучно жить. Оттуда — и тоска как форма пассивного протеста против действительности, способ не потерять человечность и не превратиться в бездушных потребителей, которых они зачастую высмеивали в своём творчестве.

Стоит ли говорить, что для ряда следующих русскоязычных поколений «русская тоска» стала единственным культурным кодом и ориентиром. Другого просто не было. Крайним его проявлением были русский рок и русский рэп девяностых, авторы которых настойчиво пытались приобщить себя к числу «великих русских поэтов», так или иначе подражая им, как и любой человек, пытающийся приобщиться к русскоязычной культуре. Тоска в те годы фактически стала нашей alma mater: если ты не депрессуешь, значит, ты поверхностный и не трушный.

Однако в наше время весь этот суп на бульоне русского декаданса перестал быть питательным. Имея в наличии целый ворох проблем и стресса, пичкание себя тоской в форме изощрённых литературных и поэтических форм может грозить клинической депрессией. Конечно, это не единственный возможный путь. В этом плане мне больше импонируют африканцы. Их музыкальная культура, их форма «тоски» — эталон живучести и полезности для души в тяжёлые времена.

Давным-давно, в Иудее I века, люди устали. Устали от римских поборов, от продажных священников, от чувства, что их жизнь ничего не стоит, а небеса молчат. Вокруг — имперская машина, внутри — пустота. Насилие и показательные казни — норма. Бесправие и лицемерие — база. В этот момент, в точке нарастающего отчаяния, появляется новый голос. Он вещал, что последние станут первыми, что смерть — не финал, и что даже раб может быть сыном Божьим. Возлюби. Не убий. Верь.Это была рефлексия. И она оказалась настолько точной, что спустя три века Римская империя, некогда распявшая этого проповедника, сама приняла его веру.Историки отмечают несколько причин этого успеха. Во-первых, христианство давало то, чего не давали старые культы: горизонтальную связь — общину, где чужие становились братьями. Во-вторых, вертикальную надежду — жизнь после смерти, которая обесценивала страх смерти здесь и сейчас. В-третьих, оно было этически понятным: возлюби ближнего, не убий, не укради — простые правила, работавшие в любом обществе.Но главное — оно отвечало на запрос. Рим был империей силы, христианство стало империей смысла. И эта логика работает везде, где людям страшно и одиноко.Дальше — больше. Как только христианство стало официальной религией, оно само превратилось в машину. Но внутри этой машины всегда находились те, кто продолжал искать. В эпоху Средневековья — монахи-переписчики, сохранявшие античную мудрость. В эпоху Возрождения — художники, которые, формально работая на библейские сюжеты, писали не Бога, а человека: его плоть, его сомнения, его красоту. Достаточно вспомнить Микеланджело или Боттичелли — их мадонны слишком земные, а тела слишком живые для сухой догмы.

А дальше — литература. XIX век, Россия. Те же библейские вопросы о добре и зле, о страдании и прощении, о смысле жизни — но без церковных канонов. Достоевский, Толстой, Чехов — они уже не писали проповедей. Они задавали те же вопросы, но через судьбы, через плоть, через сомнение. Их «русская тоска» — это тоже рефлексия, только теперь не на римскую жестокость, а на собственное благополучие, на безопасность, которая начала душить.И вот мы снова у той же развилки. Старые формы искусства, штампующие насилие и секс, перестают отвечать на запрос аудитории. Для многих, уже слишком многих, они стали реальностью. Люди вновь стали искать разумный смысл происходящего, утешения и безопасности, тепла и уюта. Просто в новых декорациях.

Условно говоря, на рынке сегодня столкнулись две волны, два поколенческих запроса.

Первая волна — это люди, которые выросли в относительной безопасности. Их детство и юность пришлись на время, когда большие войны казались пережитком прошлого, а будущее — предсказуемым. Они начали творить в 90-е и нулевые, и их творчество стало реакцией на скуку и уверенность в собственной безопасности и предопределённости будущего. Именно они наплодили тот самый хардкор, который мы видим сейчас: кровавые игры, мрачное фэнтези, сериалы с расчленёнкой. Им было интересно исследовать тёмные стороны, потому что в реальной жизни они с этими сторонами не сталкивались. Это был способ для авторов и аудитории пощекотать нервы, не выходя из зоны комфорта.

Вторая волна — это те, кто успел в полной мере соприкоснуться с эпохой кризисов. Экологические катастрофы, пандемия, войны, экономическая нестабильность, тревога за завтрашний день... Безопасность для них — не данность, а дефицит. Когда такой человек открывает игру или книгу, он не хочет получать дозу искусственного страха — у него своего страха в жизни предостаточно. Ему нужна не встряска, а передышка, уголок, в котором можно отдохнуть, а не где нужно снова спасаться.

Эти две волны сейчас сталкиваются в одной точке. Одна продолжает штамповать мясо по инерции, потому что это привычный и отработанный механизм. Другие же всё громче говорят: «Мы устали от войн. Дайте нам надежду и спокойствие».

В этой точке рынок — а он, вопреки расхожему мнению, не глуп — начинает, хоть и туго, но поворачиваться. Появляются игры, где не нужно никого убивать. Книги, где главный конфликт не война, а отношения. Сериалы, где напряжение снимается не трупами, а тишиной и вниманием к деталям.

Конечно, хардкор никуда не денется. Он всегда будет существовать как жанр. Но как доминирующая интонация — он уходит. Он больше не является единственным способом сказать: «Это серьёзное и правдивое произведение!» В ближайшие годы мы увидим, как кози-фэнтези, надеждопанк и истории о поиске смыслов будут занимать всё больше места. Не потому, что авторы вдруг поумнели. А потому, что аудитория всё увереннее говорит: «Хватит».

И вот что важно: эту нишу нужно занимать сейчас. Прямо сейчас. Потому что если мы, творцы миров, не предложим людям светлый, тёплый, осмысленный нарратив — его предложат другие. И они будут правы, потому что угадают запрос.

Кстати, если вы дочитали аж до сюда — подписывайтесь на мой ТГ канал о ворлдбилдинге! Там много интересных постов на схожие темы)

О чём же нам говорит статистика? В наши дни рынок фиксирует не просто отказ от жёсткого контента, а тектонический сдвиг внимания аудитории.

Книги: По данным отраслевых отчётов, продажи научной фантастики и фэнтези выросли на 41,3%, в то время как тяжёлая военная проза потеряла 18,3% аудитории. На Франкфуртской книжной ярмарке агенты констатируют взрывной спрос на кози-фэнтези.

Игры: В Steam доля «уютных» игр (cozy games) за три года выросла в 7,7 раза.

Кино и сериалы: Классические драмы и триллеры теряют чистую зрительскую долю на стримингах, уступая комедиям и поддерживающим семейным историям. Однако насилие не исчезло с экранов — изменился его смысл. Главными хитами становятся проекты с высоким уровнем психологизма. Зрителю больше не интересен экшен ради экшена или жестокость как аттракцион. Если на экране и показывают травму или кризис, то как исследование человеческой души, панических атак и — главное — поиск пути к исцелению.

История повторяется. Как в I веке люди искали утешение в новой вере, как в XIX веке классики искали правду через тоску, так и сегодня аудитория ищет покой. И мы, ворлдбилдеры, стоим перед выбором: продолжать жевать старую жвачку или предложить что-то, что действительно нужно...

Подписывайтесь на мой канал, если забыли сделать это ранее)

https://t.me/WordbildingWorld

#ворлдбилдинг #фэнтези #игры #кино #соларпанк