«Смешной способ умереть»

Рассказ о теле, которое всю жизнь училось убегать, а в конце стало каталкой.

У меня не существует желания завести собаку. Но мне нравятся собаки. Лучше пусть они нравятся мне на расстоянии.

С малых лет я любил забивать гвозди в доски и елозить пиской по полу — плотническое и эротическое переплелось во мне. При хорошем, могучем теле я вполне мог сочетать работу руками и многодетную семью, но в итоге опустился до мелкого ремонта и суходрочки.

Желание иметь собственный дом я считаю несбыточным, а у меня нет привычки хотеть несбыточное. Оставлю его мужчинам, у которых между ног большое, родовое гнездо, а на руках волосатые локти.

Что касается отцовства — мне ближе детские образы в культуре, а не сами дети. Я потерял целый кусок моей биографии, пока бился в полемическом аду за право существовать как большой оригинал. Шефство над синтетической эволюцией занимает время!

В теории я мог подыскать себе приличную женщину с опрятным малышом, но нельзя из одиночества прыгать в отцовство, минуя долгие разговоры в темноте, — это почти унизительно. Иными словами, семейная традиция проследовала мимо меня, как траурная процессия.

Поэтому с детьми и их матерями я повторил «трюк с собакой» — занял позицию наблюдения. Дети хороши, когда являются концепцией. Когда росток только показался из земли, лишь хороший натуралист отличит горох от волшебного бобового стебля. Всегда есть шанс на чудо, но обычно результат достоин супа.

Можно представить, что человек всю жизнь готовит тело к переходу, чтобы в конце жизни отрастить крылья и улететь в космос. В сущности, это невозможно, но пока человек не умер — тут не о чем спорить.

Первые годы жизни карикатурны, от них веет магией: что, если с этим недоумком произойдёт нечто особенное? Чувство избранности заражает ум буквально сразу после того, как неофит перестаёт мочиться в штаны. Что, если у меня великое будущее? В итоге большую часть жизни учишься себя показывать.

Помню, как в детском саду наша воспитательница задирала подол платья, ставила на ноги аккордеон и раздувала меха, наигрывая лезгинку. Младые иронцы знали, что нужно делать: они отшвыривали игрушки в стороны и пускались впляс, носились вокруг воспитателя, а та наяривала ритм голой ногой.

Это был мой первый опыт культурного экстаза. С тех пор я навсегда полюбил женщин с ногами и аккордеонами в руках. Немного позже я научился управлять собственным телом и разыгрывал перед взрослыми номера под песни Олега Газманова. Но это было позже. А пока руки и ноги мелькали передо мной, а я мастерил из мягких кубиков ракету

Всегда есть рука, которая отодвигает вас в сторону, всегда нечто сильнее вас. Помню, как мы играли в баскетбол в школе. Ребята были быстрее, они осознанно махали руками, преграждая путь к мячу. Кто угодно мог закрыть меня, потому что я не успевал выглядывать из-за спины. А я был самым высоким в классе. Мне преграждали путь, толкали, и я шатался как гнилой забор.

У нас в классе существовала полноценная классовая иерархия, основанная на физической силе. Каждый знал своё место, грубо говоря, все делились на три слоя — сильные, средние и слабые. Такая классификация звучит слишком условно. Может, когда-нибудь я проведу исследование на этот счёт.

Дрался я всегда из рук вон плохо. Зато мог прилично заломать противника за шею, то есть имел неплохой захват, но кулачный бой мне никогда не давался. Выглядело это всегда комично: я распалялся и хватал оппонента за шею, наклонив его ближе к собственному паху. В особых случаях я мог потереть макушку, словно полируя чайник. Если враг при этом не имел достаточно физической силы, чтобы вырваться, я победно отпускал его и смотрел на его красное, обескураженное лицо. Так я становился менее предсказуемым и от этого более опасным.

Потом я пошёл на секцию каратэ. Помню, как главный силач и задира пытался выяснить, что я умею: «Покажи своё искусство», — с притворным заискиванием требовал он. И когда я наотрез отказался, он стал комично изображать стойки и движения, показывая, что всё, что я умею, — бутафория.

Это было правдой, но только наполовину. Мы отрабатывали стойки, удары, тренировали растяжку, запоминали азиатские словечки, чтобы выполнять команды. Но всё время, пока мы учились, я находился один среди прочих. Это было сродни пилатесу: мне ничто не угрожало. В конечном итоге каратэ не научило меня драться, но поддержало мой дух. И где-то сейчас на небесах мне наверняка подмигнул японский бог. Один парень постарше давно точил на меня зуб, и он сразу мне объяснил, что будет, если я останусь, приложив меня пару раз рукой и ногой. В итоге я бросил секцию каратэ, когда все перешли к кумитэ.

Главный задира в классе рос при богатом отце, который бросил его и уехал в Москву. Он грезил отцом и жил с бабушкой, которую не мог терпеть. В каком-то смысле я подружился с главным задирой спустя время. Произошло это, когда в девятом классе я начал пить и курить. Помню как сейчас: мы с ним вдвоём за заброшенными гаражами пили — он девятку, а я чекушку беленькой. «Леопольд, а я, если честно, думал, что ты штопанный г*ндон!» — приговаривал кудрявый чертяка, наливая мне стопку.

Когда его бабушка умерла, он окончательно освоился в разного рода кумарных зельях. Помню, как встретил его однажды — это было ещё в школе после уроков, — он был в компании старших ребят. Я подошёл поздороваться и увидел его масляные глазки. Он произнёс: «Синька — чмо... хочешь... вмазаться?» Школа исторгла его после девятого класса, как бракованную деталь. Когда я учился в университете, он был ещё жив, занимался какой-то ерундой.

Вне школы я много времени проводил дома. У нас был приличный сарай. Мы называли его «средний сарай». Потому что он находился посередине — между двумя другими, похуже. Он был чисто побелен, с деревянным полом, который бабушка периодически окрашивала в бордовый цвет.

Сарай содержал окно, хранил разную утварь. На двери висела занавеска, но можно было закрыть утеплённую дверь — дело рук почившего деда — и летом попасть в прохладное царство. Дверь изнутри закрывалась на примитивную, но крепкую защёлку. Вдоль стены расположились перины. Можно было ощутить их мягкость, приобнять

Сарай хранил всё самое ценное из прошлой жизни — радиолу, часы: всё, что больше не работало, но было жаль, как память, — относили туда. Позже мне перенесли туда стол. Бабушка постоянно пыталась как-то улучшить мой быт в «кабинете», как она его называла. Да, там я был своего рода директором. В «кабинете» я прочитал «Алые паруса» и «Айвенго». Это были мои первые попытки игнорировать жизнь.

В первой половине жизни всё сводится к тому, что ты не живёшь толком и тебе плевать. Мам, я пошёл гулять. Ага, да, до свидания. Где моё пиво? Подержи моё пиво, я отолью. Подержи мне, пока я отливаю и пью пиво. Эта цыпочка на меня посмотрела? Пошли танцевать. Иди обниму. Давай споём. И прочая, прочая...

Во второй половине жизни всё сводится к тому, что ты готов плевать в лицо каждому, кто вдвое тебя моложе. А ты доживаешь — у тебя всюду дожитие, дожимки, выдаивание остатков. Сначала только одним пальчиком, а потом уже всей пятерней ты скребешь и царапаешь крышку гроба — и вот уже деревянные рейки забора, да и вообще дерево в целом, не выглядят такими рутинными.

Всякая деревянная утварь начинает тебе злобно подмигивать, мол, скоро увидимся — дерево и кость. И понеслась п*зда по кочкам — он писал свой опус «Как меня в еб*нях укусил за жопу вол», но черновик рукописи так и не был закончен, потому что автор совокупился лбом об кафель. Улетел прямиком в «савана лопасти», так сказать.

А потом ты садишься по-стариковски поближе к земельке и лепишь куличики в горшке. Чем отличается детство от старости? Материалом, в котором ты копаешься.

Старичок-землевичок тянется к посадке, а цветок ему шепчет: ближе, наклонись ближе, — он опускается к земле и слышит гул. Это в подземных домах звенят белесые трубы. Заходи, соседушка, похозяйничай, не гляди, что скромно, потеснись плечиком. Со временем станет просторнее. Басом хриплым запели цветы: «Где твои семнадцать метров? Под большим карьером». Земля приходит в движение.

Раньше мне часто снился один сон. Я вхожу в дом, зная, что не должен этого делать. Вокруг всё в четыре раза больше меня. Я слышу монотонный, гортанный рык, который сливается в гул, — тувинское горловое пение зверя. И я открываю тяжеленные двери, иду из комнаты в комнату. Постепенно дом начинает меняться, доставая из немых стен живые признаки опасности: предметы сдвигаются, обретают лица, из дыма появляется рука, чёрная, волосатая голова сидит в углу как паук. Я всегда знал, что за последней дверью убийца, который не собирался меня трогать. Я открывал дверь, но там никого не было, тогда я разрешал ситуацию криком. Я кричал во сне, кричал наяву и просыпался.

Иногда я менял правила сна и превращал хоррор в настоящую буффонаду. Откуда-нибудь появляется добротная девочка, и я проверяю, есть ли на ней исподнее. Так жертва становится рептилией, настоящим крокодилом секса, из которого пора сделать сумку.

Около десяти лет назад я остался один и жил странно. Я жил среди полной тишины в старом доме. Раньше было тише, настолько, что я не знал, с какой стороны у меня соседи. Слабый и робкий, я был крайне шумным соседом: я пел, плясал, занимался йогой, пил, курил, кричал среди ночи во сне, орал на кого-то среди ночи, шумел посудой, изображал ударную установку. Сейчас я вспоминаю это время и удивляюсь, как ко мне не вломились. Я совершенно не знал, как жить в квартире.

На свою голову я ввязался в любовные дела, начал курить прямо в квартире, тушил бычки в кофейной чашке, засыпал в дыму, а в ночи голосил как белуга. И пил всё больше. Помню одно похмельное утро: я налил кофе, сел писать; едва кончил, как меня разбил тремор — я не знал, куда себя деть, решил, что погибаю. Я словно жил с беспокойными призраками, прислушивался, боялся, что голоса заговорят со мной. После каждой пьянки мне становилось хуже, с работой был швах. Я только вернулся из Гурзуфа, меня уволили, и я опять остался наедине со своей бедствующей головой.

Помню, как раздражался, когда от боковых соседей доносился детский смех. Я думал, что это они мне мешают, что меня, в отличие от них, не слышно. Я встречал их на улице и косился на них. А они косились на меня. Мы не здоровались.

Помню, как-то ночью я вскочил с кровати в очередном припадке ревности, схватил халат, оделся, распахнул на кухне окно, воздух был холодный, осенний. Я орал голосовое сообщение. На часах два часа ночи. В такое время даже собаки не еб*тся. Мне было наплевать, как я поплетусь на работу. Я осатанело орал в телефон как в рацию и не получал ответа, никакого голоса.

Время спустя боковые соседи съехали в дом напротив. Но самое главное — я завязал с любовными делами. Привязанность была хуже пьянки. Я стою на этом по сей день. В конечном итоге я бросил пить.

Я бросил пить и стал бояться ещё сильнее — каждого шороха. Помню, как разбил градусник и выбежал из квартиры, будто за мной гналась баллистическая ракета. От таблеток у меня случались кошмарные ночи, я не мог проснуться, не мог нормально функционировать.

Я смотрел ТБВ, чтобы успокоиться. Было неважно, сколько раз, с какой серии: я включал этот сериал каждый раз, когда подступал ужас. Я засыпал с ним, уматывал себя закадровым смехом до тех пор, пока не проваливался в сон. Поэтому бросил принимать таблетки.

Помню, в один из вечеров я не находил себе места: я вставал, садился, шёл к окну, снова садился, ложился на бок, прислушивался, какие дела творятся на кухне. Там никаких дел не было и быть не могло. За окном опускался яркий, красно-оранжевый закат, комната стала чёрно-красной. Я сел на кровати и заплакал. Всё это время я боялся, что меня не найдут, если я не поднимусь с кровати, что голос мой закончится, что я буду последним, кто слышал его.

Спустя время я выработал режим бережной экономии: всё, что меня бередило, — выбрасывалось на свалку. Поэтому я увлёкся музыкальными технологиями, купил наушники и слушал много невозможной музыки — главное, подальше от возбуждающих стимулов.

Я обратился к эскапизму. Сперва это помогало: просачиваться в поп-культуру очень приятно — ты сразу перестаёшь ощущать себя в собственном теле. За годы поиска себя я пропустил множество культовых вещей. Раньше я смотрел кино, потому что это должно было сделать меня умнее. И даже если я смотрел что-то глупое, я напускал важности и сооружал смыслы, чтобы ни за что не оказаться профаном.

А теперь выбор был велик. Вся «фэнтезийная чушь», которой я предпочитал долгие поиски «умной фантастики», полилась в меня как дешёвое пойло.

Я плевал на артхаус и играл в Человека-паука. Я получал настоящее удовольствие, когда на экране два красавчика-вампира пытались завладеть сердцем женщины. Я вспомнил, что был восемнадцатилетним. Даже больше того, я стал безмозглым романтиком, не тем нудным романтиком, которым я был всегда, — упрощение пошло мне на пользу, это перезагрузило меня. В конечном итоге неспокойный процесс завершился, весь осадок во мне опустился на дно, и я научился жить с самим собой.

Но что же вышло? Пока я разбирался в вампирском лоре, мне самому наступал медленный конец. Сколько ещё сериалов, сколько сезонов, сколько шоу я проживу? Когда настанет момент, после которого я не узнаю, чем кончилась история?

Положим, вечером вы встали на весы, и электроника показала 65,6 кг. Вы это отметили про себя и легли спать. А на следующий день уже патанатом взвешивает ваши органы и тоже отметил про себя что-то, а потом пошёл ужинать с семьёй.

Литература говорит нам, что между взглядом на весы и изъятием печени есть ночной переход в царство мёртвых. Жизнь говорит нам: умер? Пошёл н*х*й. Наглое и бесшовное превращение в предмет. Этот текст не защитит меня от того, что мои глазные яблоки высохнут.

Помню, как всю жизнь я боялся внезапной катастрофы, которая потребует немедленной хирургии, и прислушивался к боли в животе. Но каждый раз это оказывалось приходящей коликой. Однажды я заметил, что, когда я встаю с кровати, в момент напряжения мышц возникает краткая боль в животе. Боль повторялась, если я оступался или прыгал на месте. Я тестировал себя: мог попрыгать немного, чтобы проверить, есть ли ещё боль. Сейчас я понимаю, что это могло кончиться плохо. Я два дня ходил, иногда припрыгивая, и не понимал, что происходит. Только когда на третий день я не захотел принять завтрак, я задумался. Точнее, у меня возникло беспокойство. Подспудно я ощутил приближение чего-то, что не разрешится само.

Я сам поехал в скорую, не вызывая врачей. То есть я перестал ждать. Там сонная медсестра сказала, что меня, скорее всего, отвезут не в ближайший город, а вглубь республики. Ещё она добавила, что это похоже на аппендицит. Тогда я ещё не верил; у меня ещё оставалась некоторая надежда. Она предложила самому доехать до ближайшей больницы.

С этого момента я почувствовал себя глупым автоматом. Как автомат я вызвал такси, сел, доехал, зашёл в приёмный покой и показал себя врачам — одному, другому. Но мне поверили не сразу. Они посовещались. После этого ко мне подошли и сказали, что у меня аппендицит. Я позвонил родным и на работу. Прошли какие-то минуты. Ко мне подошёл молодой армянин и сказал: «Я ваш анестезиолог». Я помочился в банку, прошёл УЗИ, смерил температуру (повышенная). В этот момент я начал ощущать лихорадку: вот оно, подумал я, — началось. Я опережал мрачный исход буквально на считанные минуты, но я всё ещё был впереди! Я был в выигрыше!

Затем мы двинулись: я своим ходом, мужчина на каталке и девушка, моложе меня лет на пять, тоже на своих двоих. Медсестра нажала кнопку, и мы поехали вверх. КОВИД был в разгаре, нас изолировали от проверенных больных.

Потом мне сказали раздеться. Я сомневался, снимать ли носки, потому что вокруг был холодный пол. Это было чистилище между коридором и операционной. Я разделся догола, у меня из рук забрали одежду. Я повиновался как автоматическая дверь.

Мне сказали ложиться, и затем я долго лежал на операционном столе. Меня трусило от холода, пипка моя сжалась в дульку. Пришёл хирург и начал с разговоров, ему обработали руки, он что-то рассказывал про своё утро, а потом глянул на меня и спросил, почему меня ещё не усыпили. Тогда с молниеносной врачебной силой в вену мне вставили катетер, и в кровь пошёл приход. Спустя 20 лет я всё-таки «вмазался». Смотри, Тарас! Над лицом подняли маску и сказали, чтобы я глубоко вдохнул.

Затем я проснулся, но не весь. Я начал мычать как Шариков, открывал рот как рыба, пытался сказать что-то осмысленное, но язык во рту не слушался, поэтому я мычал и гудел как фоновый шум из кошмара. Затем было слово. И слово было у меня. Я выругался матом. Но медсестра строго шикнула на меня. Лицо было не моё, голос не мой. Глаза ощущали свет, но я не видел вокруг себя, смотрел как через запотевшее стекло.

Помню, как мне сказали приобнять медсестру за шею, чтобы меня могли перенести. Медсестра была тёплая и мягкая, а я был мороженой тушей. На «раз-два» две медсестры подняли меня с операционного стола и опустили на каталку — это было словно падение в мелкую могилу.

Меня хорошо укрыли, только теперь я почувствовал, что, кажется, всё обошлось. Я отдался чувству потока, ощущал, как перекатывается моё тело через порог операционной, как ловко я еду по плитке, как плавно заруливаю и останавливаюсь вдоль стены. Я думал о том, какие мягкие колёса у каталки. Очевидно, что наркота ещё не перестала действовать.

Я не мог сфокусировать взгляд. Помню, как одна из медсестёр подошла и потрепала мне волосы. Только тогда я поверил, что мне действительно провели операцию.

Главное, чего лишает нас смерть, — это непрерывности. Я бы принял многие варианты существования, но не отбирайте у меня непрерывность! Нельзя допустить, чтобы прошлого никогда не существовало.

Помню, как в детстве я смотрел телевизор, опасно приближаясь ко времени, когда придёт мама и выключит передачу. Я знал, что это время должно вот-вот наступить, и оттого кино с Джеки Чаном становилось ещё лучше. Но вскоре приходила мама, брала пульт, обёрнутый в пакет, и гасила телевизор. На секунду на кинескопе возникала и гасла вспышка, а ты оказывался в кромешной темноте.

Теперь необходимо было перекинуть подушку на противоположную сторону кровати, но для этого нужно было встать. А для этого было нужно, чтобы голые, незащищённые ноги опустились на пол. Но если пальцы ног приближались к полу, то и зубастая пасть приближалась к моим ногам, роняя на них вязкую слюну. Вместо глаз у неё были красные точки — как лампочка телевизора Supra. Глаза не могли сразу привыкнуть к темноте. В темноте могло происходить что угодно!

Последняя фраза из кино застревала у меня в голове, я пытался продолжить её, представить увиденные сцены, включая себя в приключение. А приключения действительно случались! Это было во времена, когда единственные носимые мною усы были кефирными.

Как пел Юра Шевчук — это всё, что останется после меня. Помню, как мой дружок Женя пружинил по жёлтым листьям как по лохмотьям ободранной и слегка обгорелой кожи. Он бежал, а я за ним — что такое осень — это танцы. Женя с малых лет тянулся к солнцу — он был длинным и белым. Белый великан.

Женя всегда хотел залезть повыше, и он мог, потому что длинные руки позволяли везде достать, а кошачьи суставы позволяли изогнуться. Меня же всегда тянуло к земле как мешок с дерьмом, поэтому я скорее падал, чем полз наверх.

Помню, как он в очередной раз пытался влезть в узкую, высокую нишу в стене, которая напоминала сопло колумбария. Он хотел поместить своё тело там и восторжествовать. Я пытался лезть в те же отверстия, карабкаться на те же выступы, подтягиваться на тех же бетонных плитах, сваленных друг на друга, что и Женя, но в половине случаев меня ждала неудача.

Я знал, что Женя не носит трусов. Мне же такие вольности были не дозволены. Женя всегда был свободнее, чем я. И когда Женя сделал выход на две руки в нише, я почувствовал его полную уязвимость и эротическую доступность — я потянул за шорты и оголил его белый, великанский зад.

Он был опозорен, разоблачён, ему пришлось капитулировать. Он молча спрыгнул и убежал домой. Мой второй дружок — настоящий курносый Сатир, который смеялся надо мной из-за дедовской обуви и ещё тысячи вещей, — сказал, что бегство Женечки — поза. Помнишь, он прошлый раз тоже убежал, но потом вернулся спустя время с палкой-хлысталкой.

Дружок-сатир был похож на свою мать-учительницу только внешне. Мать его была с точно таким же круто обрубленным носом, словно при формовке её слишком рано отсекли гильотиной от соседней материи. Мать его была преподавателем в профтехучилище. Помню, как я сидел у них на диване, в общежитии, и ждал, пока Саша закончит читать книгу. Мать не отпускала его до тех пор, пока он не осилит все эти страницы. Он должен был читать, сколько она скажет. Она специально устанавливала такой объём текста, чтобы Саша читал больше, чем может захотеть.

Он скороговоркой выдал настоящий речитатив и за какие-то считанные минуты покончил с процедурой. Мы с его мамой не поняли ни слова. Я видел, что это не поможет. Существовал только один способ закончить чтение — читать нормально, читать для себя.

Саша был больше похож на девочку, он баловал, пищал и резвился, убегал после чудачеств. По какой-то трагической случайности он постоянно получал по голове, словно в наказание, и отращивал красно-лиловые шишки. Удары по голове Саши стали настоящим гэгом нашего уличного ситкома. Я тоже не был в стороне от шишек. По этой части я даже поставил своеобразный рекорд в нелепости, получив по голове железным пистолетом, когда тот подпрыгнул вместе со мной на диване. Но Саша был рекордсменом именно по количеству ударов. При такой оказии Саша неизменно плакал.

Однажды я, окончательно освирепев от его мартышечьих тычков, запустил ему вслед большую сухую палку. Палка засвистела в воздухе, закрутилась как вертолётный пропеллер и догнала его, когда он одной ногой был уже на улице. Палка разлетелась в мелкую щепу об его затылок, часть дрына отрикошетила в калитку. Это было одним из самых кармически сильных моих выступлений. Думаю, что после этого эпизода я надолго исчерпал карательную удачу.

Потому что буквально в день, когда я снял шорты с Женечки, мне пришлось испытать одно из самых сильных потрясений в жизни. Дело в том, что я почти никогда не был ловцом, а был тем, кого ловят. За Женечкой же было не угнаться, он скользил над землёй. Если он бежал, это было не остановить, он бежал вне времени, оттого погоня не теряла его из виду — она теряла его из памяти. Женечка был возвышенным, как лань. С той лишь разницей, что, когда через его уши проходил свет, они становились похожи на крупные, красные яблоки.

Женечку все считали аутистом, и он окружил себя подобными. Женечка был главой аутистов. Но как лидер группы он легко отрывался от нас буквально и философски. Женечка действительно вернулся, но без палки-хлысталки.

Помню, что мы бежали и чему-то очень сильно радовались. Даже самый зачуханный уебашка имеет за собой эти моменты — когда ощущает себя королём мира. Я бежал за Женечкой, а по дороге ехал велосипед. Им управляла морда с крупными ногами, сзади он вёз нашего общего знакомого — жирного Артёма. Артём был маленький и жирный, а его брат был жилистым каратистом. Братья были похожи как вата и обруч.

В следующую секунду я совершил манёвр, который можно назвать не иначе как смешным способом умереть. Я всегда пытался заглянуть по ту сторону. Во сне, когда сопротивлялся террору, и когда просто бежал и мне ничего не угрожало. Я развернул корпус на бегу, поднял руку и ткнул средний палец прямо в харю морды-ног. Морда-ноги при этом исказился как в кривом зеркале и погнался за мной с жирным Артёмом сзади. Он с места взял ускорение и рулил так резко, что зад велосипеда кидало, а жирный Артём выступал в качестве прижимной силы.

Я бежал изо всех сил, в школе я был одним из самых быстрых в классе, но Женечка уже упорхнул, его было не видать. Я свернул за угол, но тут меня сковало противоречие, как это бывает в кошмаре: ты не можешь идти, ты увяз. Я подчинился судьбе. Я будто исполнял приказ преследователя, словно знал, что должен быть наказан или убит.

Морда-ноги прижал меня к сетке и орал, что будет убивать. Жирный Артём сидел на велике и лицом показывал, что мне п*здец и он мне не завидует, но явно был благодарен за всё это веселье и погоню.

Я прощался с жизнью. Морда влупил ногой в сетку рядом с моей головой. Он пытался понять, зачем я это сделал, но я не знал. В этот раз меня никто не убил.

Хуже всего, когда неизвестно, к чему ты приближаешься. У смерти не существует точного лица, понятного физического образа; она не объявляет себя с порога. Смерть всюду - это звук, удар, оползень, бешеный пес или люди, которые сильнее тебя. Смерть не представляется, пока ты еще жив.

Старшие ребята вызывали во мне смертный ужас, как пауки. При приближении представителей обоих видов я стекленел и принимался кричать от отвращения. Старшие ребята — это двуногие членистоногие

Второй выход с площадки был наглухо закрыт высокой калиткой: можно было протиснуться через решётку или перелезть через неё сверху. Я много времени потратил на тренировки с этим снарядом, но он всегда давался мне тяжело. Однажды старшие ребята увидели меня и Женечку — они погнались за нами.

Я боялся старших ребят как своей собаки — для меня они были полностью иррациональной силой. Мой пёс не любил меня: когда я гулял с ним на поводке, он постоянно кидался то на прохожих, то на меня, если я не держал дистанцию через натянутую привязь.

Старшие ребята догнали меня возле забора, Женечки уже и след простыл. Я держал на поводке собаку, но она не лаяла, я отпустил поводок, и пёс прошмыгнул через решётку. У меня затряслись колени. Кто-то из ребят сказал: «Не пускайте, вон там его жилище, сейчас убежит!» В ответ я только затрясся как чихуа.

На слабеющих ногах, ватными руками, я пытался просочиться сквозь решётку калитки. Ребята смеялись. Мой пёс смотрел, как я пролезу; старшие ребята смотрели, как я пролезу; Женечка остановился вдалеке и смотрел, как я пролезу. Всё-таки я вылез — словно родился в муках на свет. В ногах была слабость. Я взял пса за поводок и пошёл восвояси.

Все мои панические метания, детский опыт, когда я забирался под кровать и смотрел на её деревянную спину, как на крышку гроба изнутри, — всё это жалкие попытки понять небытие, отрепетировать уход, упредить движение урагана, успеть отбежать на то расстояние, где я смогу получить минуты субъектности, пока не стану объектом.

Я всю сознательную жизнь старался превратить событие, которое принципиально произойдёт со мной, в событие, о котором я успею сообщить другим, пока меня можно ещё спасти, в событие, о котором я успею рассказать. Грех пропадать занятной истории!

Однажды я не смогу сопротивляться, не узнаю угрозу, не буду готов, не сожму кулак достаточно для удара, не выпрыгну из-за отодвигающей меня руки, чтобы выбить мяч; я просто замру, остекленею, сознание будет считать швы на плитке, моё тело мягко вырулит из света и станет общим-целым с кроватью.

Я стану железной кушеткой с резиновыми колёсами. С такими приятными и мягкими резиновыми колёсами, которые скользят по вымытой хлоркой поверхности.

Перед последним форсажем я не сверну, колёса засвистят, буксуя на плитке, я напрягу свои куриные силы, чтобы уравновесить железную морду, и кровать понесётся... пол — это лава... я буду править себя, как старый баркас, и с разгону войду в кипящий металл. Вокруг меня разойдутся круги, как помехи телевещания. Кто-то встанет с кресла, возьмёт пульт и выключит свет. Это будет конец.