Лотос без солнца

Кан ( 20 лет ). Наследник богатой семьи девелоперов. Слеп после автокатастрофы, в которой погибла его мать. Кан бледный, изящный, всегда одет в шелковые рубашки в постельных тонов. Он капризен, язвителен, привык, что весь мир крутится вокруг него, но глубоко внутри раздавлен чувством вины за аварию. Он целыми днями слушает старый джаз или слушает звуки улицы. Его главная мечта - снова увидеть цвет лотосов в пруду их сада.

Тай ( 25 - 26 ). Студент последнего курса медицинского факультета, который иногда подрабатывает сиделкой. Он из простой семьи из Исана, платит сам за учёбу. Кан смуглый, улыбчивый, энергичный пахнет лемонграссом и базиликом от того, что сам готовит для Кана традиционную еду. За этой маской скрывается жёсткий прагматизм и усталость. Он не сюсюкает называет Кана по фамилии ( Нонтхавонг ) и заставляет его самого спускаться к завтраку, чем приводит парня в бешенство.

Спускайся завтракать, Нонтхавонг.

Сам иди суда и покорми меня с ложечки, раз ты такая заботливая нянька, огрызнулся кан плотнее замахивая шёлковый халат.

Тан вздохнул так громко, что эхо отразилось от мраморных стен холла.

Я не нянька. Я студент медик. И я не могу нести тебе еду в постель. У тебя две ноги. Если ты не спустишься через три минуты то я вылью твоё латте.

Кан замер. Снизу отчетливо потянуло запахом свежесваренного кофе и жареного чеснока. Желудок свело спазмом. Чертыхнувшись сквозь зубы, он поплелся к лестнице, нащупывая ногой край ступени исключительно назло сиделке.

На последней ступеньке Кан оступился — паркет в холле был натерт до скользкого блеска. Он инстинктивно выставил руку вперед, ожидая встретить пустоту или стену, но пальцы врезались во что-то твердое и горячее. Тай даже не покачнулся, когда наследник буквально повис на его предплечье. Он просто перехватил Кана за локоть второй рукой, жестко фиксируя.

Я сказал «спускайся», а не «падай мне в объятия», ровно произнес Тай, выравнивая парня. От него пахло дешевым уличным мылом и лемонграссом. Держись за перила. Они для этого придуманы двести лет назад. Кан вырвал руку, словно обжегся. Его щеки горели от унижения пополам с испугом — он ненавидел эти моменты внезапной беспомощности, когда тело забывало о слепоте.

Не смей... прикасаться ко мне без спроса, прошипел он, пытаясь восстановить дыхание. Хорошо, легко согласился Тай. В следующий раз упадешь лицом вниз. Разбивать аристократические носы по утрам я еще не пробовал. Иди к столу, еда стынет. Он прошел мимо Кана к обеденному столу, бесцеремонно выдвинул тяжелый дубовый стул и хлопнул ладонью по его спинке.

Садись. Вилка слева, тарелка прямо перед тобой. Если промахнешься и воткнешь вилку в скатерть будешь зашивать сам. У меня лекция по анатомии через час, я не собираюсь тратить время на стирку французского кружева.

Кан опустился на стул, намеренно тяжело выдохнув. Я не просил тебя становиться моей горничной, процедил он, ориентируясь по звуку керамики. Пальцы наткнулись на холодный фарфор тарелки чуть левее, чем нужно. Он резко дернул руку, подтаскивая её к себе. И я прекрасно знаю, где лежит мой столовый прибор. Тогда перестань играть в слепого котенка и начни есть, Тай сел напротив. Кан услышал скрип дерева и тихий звон ложки о край кружки. Вилка всё еще слева. Если ты будешь сверлить меня взглядом, омлет остынет. Хотя... Тай сделал паузу, явно издеваясь. Ты же всё равно его не увидишь.

Кан сжал зубы. Этот деревенщина смеет шутить над его слепотой за его же столом? Он схватил вилку, но металл лишь беспомощно проскрежетал по пустой тарелке, размазав кусочек сливочного масла. Промахнулся. Лицо вспыхнуло от унижения. Он уже собирался бросить вилку обратно, когда большая, шершавая ладонь Тая накрыла его пальцы сверху. Теплая кожа пахла антисептиком и базиликом. Тай не стал хватать его за запястье или вести его руку это было бы слишком унизительно. Он просто положил свою ладонь поверх руки Кана, фиксируя положение.

Расслабь кисть, Нонтхавонг, голос прозвучал прямо над ухом, низкий и лишенный всякого веселья. Теперь в нем не было ни капли насмешки, только тяжелая усталость студента перед экзаменами. Ты держишь её так, будто собираешься выколоть мне глаза. Опусти зубцы ровно вниз. Вот так. Тарелка там. Двигайся на звук моего дыхания. Кан замер, чувствуя, как бьется пульс сиделки сквозь их соприкасающиеся костяшки. Воздух между ними внезапно потяжелел. Омлет, скатерть, французский кружево всё это вылетело из головы. Осталось только ощущение чужой ладони, которая грела его руку через сталь прибора, и ровный поток воздуха, который Тай выпускал при выдохе немного правее левого уха Кана.

Он ткнул вилкой вперед. Металл глухо стукнул о дно тарелки. Еда. Не поднимая глаз, Кан резко мотнул головой, сбрасывая руку Тая. Убери свои грабли, хрипло бросил он, начиная быстро, почти агрессивно резать омлет. Кусочки разлетались по бокам, соус брызнул на манжеты рубашки, но ему было плевать. Я сказал, что справлюсь сам. Вместо ответа Тай молча встал, обошел стол и оказался за спиной Кана. Кан напрягся, ожидая нового прикосновения. Но Тай просто забрал испорченную салфетку со своего места, вернулся обходным путем и небрежно бросил свежую бумажную салфетку на колени парню. Она приземлилась с сухим шелестом точно ему на ноги.

Жуй тщательнее. Когда человека тошнит от злости, он обычно давится, спокойно сообщил Тай, возвращаясь на свой стул и беря в руки пульт от телевизора. Сегодня после еды будем учить шрифт Брайля. Начнем с буквы «Т». Как в слове «тиран». Щелчок кнопки. Комнату заполнил бодрый голос диктора утренних новостей. Сиделка открыла коробку с холодным рисом, которую принес с собой, демонстративно игнорируя кипящего от ярости наследника.

Кан с такой силой ударил вилкой по тарелке, что омлет подпрыгнул. Звяк металла о фарфор прозвучал в просторной столовой как выстрел. Я не буду это учить, отрезал он, отодвигая тарелку так резко, что чашка с чаем проехала по скатерти несколько сантиметров, расплескав заварку. Мне через неделю на операцию в Цюрихе. Через две я прозрею и забуду твой деревенский диалект вместе со всеми этими точками. Тай перестал жевать. Он медленно положил палочки на край своей коробки с едой, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел прямо на Кана. Взгляд ощущался физически тяжелый, сканирующий, лишенный всякого трепета перед фамилией Нонтхавонг.

Операция стоит пятьдесят миллионов батов, ровно произнес Тай. Кан слышал этот тон на лекциях по патанатомии: когда профессор объяснял причину смерти пациента, которому уже нельзя помочь. Твой отец урезал бюджет вдвое после того скандала с тендером на аэропорт. Если ты думаешь, что старый хрыч отдаст последние деньги из-за твоих истерик... Заткнись! Кан вскочил, пошатнувшись. Стул с грохотом опрокинулся назад. Ты ничего не знаешь! Он выставил руки вперед, пытаясь найти дорогу к выходу, но пальцы лишь скользнули по гладкому шелку халата сиделки. Тай даже не дрогнул, когда наследник врезался в него грудью. Он просто поймал его за плечи крепко, почти болезненно, не давая отстраниться. Я знаю запах операционной лучше, чем запах лотоса, тихо сказал Тай ему в ключицу. Его голос внезапно потерял всю свою ленивую насмешливость, став глухим и опасным. Знаю, как пахнет кровь, когда надежды нет. А еще я знаю, что твоя мать закрыла тебя собой. Она приняла удар рулем на себя. Поэтому ты жив, а она нет.

Кан замер. Весь воздух разом выбило из легких. Кровь зашумела в ушах, перекрывая пение птиц за окном. Это была та самая вспышка, тот самый обрывок кошмара, который преследовал его во сне: оглушительный скрежет, крик матери «Я тебя никому не отдам!» и абсолютная, выжигавшая сетчатку белизна. Отпусти... выдохнул он, но тело отказалось подчиняться. Колени предательски задрожали. Пальцы Тая на его плечах разжались. Пространство между ними снова стало пустым и холодным.

Сядь, приказал Тай. На этот раз в слове не было ни капли заботы, только приказ старшего по званию. Доедай. И бери стилус. Буква «Т» похожа на дорожный знак. Пять точек. Центральная и четыре по углам. Давай, аристократ, докажи, что твои пальцы умеют делать хоть что-то полезнее, кроме как указывать прислуге на её место.

Кана трясло. Он тяжело опустился на стул, чувствуя, как предательски дрожат колени под шелковой тканью. Пальцы сами собой вцепились в край стола, ища опору. Тай не смотрел на него. Он методично собирал свою коробку из-под еды, движения были резкими, экономными так собирают инструменты после проваленной операции. Ошибка матери была в том, что она пыталась тебя спасти от физической смерти, бросил Тай, швыряя пустую тару в мусорный пакет с влажным чавканьем. А спасать нужно было голову. Ты до сих пор живешь мертвецом, Нонтхавонг. Ходишь, дышишь, требуешь свой латте на кокосовом, но внутри просто гниющий труп, который боится признать, что виноват.

Это слово ударило сильнее пощечины. Кан резко вскинул голову. Его лицо исказилось от ярости и боли, горло перехватило спазмом. Я... я ничего не видел! Слышишь?! Дорога была мокрая! — голос сорвался на визгливый, жалкий фальцет, чего он никогда себе не позволял. — Она сама села вперед! Потому что ты рыдал и говорил, что хочешь сесть за руль в день своего совершеннолетия, чтобы отец наконец посмотрел на тебя как на мужчину, — Тай застегнул молнию на своей потертой сумке через плечо. Звук эхом разнесся по тихой комнате. Ты нажал на газ, когда выехал на эстакаду. Ты даже не знал, что там ремонт покрытия. Это зафиксировано в черном ящике машины, Кан. Который твой отец стер перед тем, как передать дело полиции.

Слова падали в тишину, как камни в глубокий колодец. В голове Кана помутилось. Черный ящик. Отец сказал, что электроника сгорела при ударе. Всё это время... Он слепо шарил руками по столу, пока пальцы не наткнулись на прохладную рукоять стилуса для шрифта Брайля. Он сжал его так, что пластик затрещал. Ему нужен был враг. Нужен был кто-то, кого можно ударить прямо сейчас, потому что смотреть в бездну собственной памяти было невыносимо. Кан схватил приборную доску планшета, стоявшую рядом. Он не целился просто замахнулся на звук дыхания Тая. Но удара не последовало. Раздался лишь короткий, глухой шлепок, а затем звон упавшего на пол стилуса. Тай оказался быстрее. Он не стал блокировать руку или выворачивать кисть он просто шагнул вплотную, сократив дистанцию до нуля, и поймал запястье Кана в замок у самой груди парня. Свободной рукой он жестко, почти грубо зафиксировал вторую руку Кана, прижимая её к боку.

Они стояли так секунду, дыша друг другу в лицо. Кан чувствовал запах лемонграсса, смешавшийся теперь с запахом его собственного страха и острого перца. Лицо Тая было непроницаемым, но под пальцами Кана, прижатыми к груди сиделки, колотилось сердце быстро, загнанно, выдавая его напряжение с головой. Выпусти меня, просипел Кан, уже не пытаясь вырваться физически силы были слишком неравны. В этом захвате было больше заботы, чем в любых объятиях: Тай держал его крепко ровно настолько, чтобы Кан не смог навредить ни себе, ни окружающим, словно бьющегося в конвульсиях пациента. Нет, тихо ответил Тай. Его губы едва не касались губ Кана, слова щекотали кожу. Сначала ты успокоишься. Дыши. На счет четыре. Как я учил. И тогда Кан сделал то, чего не делал два года. Он перестал сопротивляться. Он уткнулся лбом в ключицу Тая, позволяя чужому теплу впитаться в ледяную кожу, и судорожно втянул носом воздух, пытаясь поймать ритм этого чужого, ненавистного, но такого надежного сердца.

Когда дыхание Кана выровнялось и перешло в редкие, судорожные всхлипы, Тай медленно ослабил хватку. Он не отстранился сразу дал парню опереться на себя еще на секунду, прежде чем разорвать контакт. Вытрись, Тай сунул ему в свободную руку скомканное бумажное полотенце. Слизистая носа сейчас отекла, дышать будет тяжело. Кан машинально вытер лицо. Щеки горели от унижения. Он только что рыдал на плече у прислуги, как маленький ребенок. Хуже того он позволил этому плечу стать своей единственной опорой. Тай отошел к окну, раздвигая тяжелые шторы. Утренний Бангкок ворвался в комнату шумом моторов и влажным воздухом. Твой отец приедет через сорок минут, сказал он, глядя на улицу. Голос снова стал ровным, почти безразличным, словно последних пяти минут истерики не было вовсе. У него встреча с инвесторами из Осаки. Он спустится в ярости, потому что ты сорвешь ему график. И если он увидит твои глаза хоть немного покрасневшими...

Я знаю правила дома, огрызнулся Кан, пытаясь вернуть себе хотя бы каплю достоинства. Он нашарил на столе планшет. Пластик казался чужим и скользким. Что теперь? Будешь проверять мой пульс каждые полчаса? Нет, Тай обернулся. Солнце подсветило его силуэт сзади, превращая в темный контур, так что Кан по-прежнему не видел выражения его глаз. Теперь мы учимся всерьез. Никаких «Т» и «Р». Начнем с цифр. Номер твоей комнаты. Код сигнализации. Экстренный вызов охраны. Если ты хочешь сбежать в Цюрих, тебе придется научиться открывать двери самому. Поднимайся. Он подошел и протянул руку. На этот раз это не был захват или фиксация. Это была открытая ладонь шершавая, со старыми мозолями от турника и носилок.

Кан смотрел на эту руку несколько секунд. Затем вложил в неё свою. Ладонь Тая поглотила кисть Кана целиком. Рывок вверх был коротким, но лишенным всякой грубости Тай буквально поднял его со стула одним усилием бицепса, поставив на ноги так легко, будто Кан ничего не весил. Пойдем, Тай не отпустил его пальцы. Покажи мне дорогу в библиотеку. Только на этот раз попробуй считать шаги самостоятельно. Если врежешься в колонну я буду идти рядом. Но ловить больше не стану. Их руки оставались соединенными. Теплая кожа сиделки пульсировала спокойствием, которое начало передаваться Кану через простое касание. Впервые за два года путь до библиотеки не пугал его абсолютной неизвестностью. Впереди был маяк.