Почему гигахрущ бесконечен

Канон честно начинается с незнания. Что такое хрущ и откуда он взялся, никто не скажет, как и того, сколько в нём этажей вверх и сколько вниз.

Обычно это читают как обаяние тайны. Дом непознаваем, и трогать это не надо.

Я предлагаю посмотреть на хрущ прагматично, как на "Темного рыцаря" Нолана. Не отменять миф, а спросить, как всё это работало бы на самом деле: откуда костюм, откуда машина, кто за это платит. Когда у каждой детали появляется причина, мир не становится скучнее. Он становится страшнее, потому что в него начинаешь верить.

И у бесконечности такое объяснение есть, причём скучное. Инженерное и бытовое, с очередью на жильё и нормой площади на человека. Дом конечен. Бесконечным его делает то, откуда о нём рассказывают.

Всё, что мы знаем о хруще, мы знаем от людей, которые родились внутри и умрут внутри. Работяги, ликвидаторы, вахтёры, местечковые начальники этажом выше. Ни один из них не видел ни дна, ни потолка своего мира.

Для такого человека дом бесконечен не фигурально. Он бесконечен по опыту. Сверху приходят распоряжения, снизу поднимается сырость, и ни то ни другое не имеет установленного источника. Спросить не у кого: тот, кто знает, сидит настолько выше, что до него не доедешь за жизнь.

Дальше работает обычная вещь. Человек описывает мир теми словами, которые у него есть, и объясняет непонятное тем, что уже знает. Отсюда легенды, приметы, запреты и правила поведения в подъезде. Не потому что люди суеверные, а потому что другого способа передать опыт у них нет.

И да, часть необъяснимого при этом совершенно реальна. Одно другому не мешает. Просто между событием и рассказом о нём всегда стоит человек, у которого нет доступа к чертежам.

Представим, что хрущ это обычный физический объект. Планета, застроенная целиком.

Не метафорически целиком, а буквально. Почвы не осталось, открытой воды не осталось, суша и мелководье закатаны в перекрытия. Застройка идёт и вверх, и вниз. Внизу самые старые ярусы, с них всё начиналось. Вверх растёт всё остальное, потому что других направлений не осталось.

Неба с нижних ярусов не видно, потому что над ними слишком много жилого фонда. Дна не видно, потому что нижние горизонты старше всего остального и давно перестали числиться жильём. Между этими двумя границами живёт население, которому обе они недоступны.

Ничего сверхъестественного в такой конструкции нет. Есть только вопрос, который она за собой тянет. Зачем строить столько?

Гигахрущ принято называть совком на стероидах: коммуналка, очередь, учёт и дефицит, доведённые до бесконечности. Раз так, то и ответ стоит искать в самом совке. Только стероиды ему обычно колют в одну половину: берут распад, гниль и абсурд, а вторую оставляют за кадром.

А вторая половина у советского проекта была, и заметная. В ней всерьёз собирались победить смерть, переделать природу и выйти к звёздам, и кое-что из этого успели построить. Если доводить совок до предела честно, эта половина обязана войти в него тоже. Поэтому дальше будет немного исторической справки.

Начинается эта история раньше советской власти. И чтобы понять, почему такое вообще принимали всерьёз, нужен контекст. В конце девятнадцатого века образованная публика получила от физиков прогноз тепловой смерти Вселенной: энергия рассеется, всё остынет и остановится. Для многих это прозвучало приговором не природе, а смыслу. Выходило, что труд, культура и страдания всех поколений сразу в итоге не значат ничего.

Ответ на этот приговор сформулировал московский библиотекарь Николай Фёдоров. Человечество должно перестать заниматься ерундой и заняться воскрешением умерших. Всех, поимённо, поколение за поколением. Не метафорически, не в памяти потомков, а физически.

Называлось это общим делом. Смерть считалась не законом природы, а поломкой, которую не чинят из-за лени и разобщённости.

У этой программы был неудобный побочный пункт, и вот он для нас главный. Если вернуть всех умерших, их придётся где-то селить. Земля столько не вмещает. Поэтому расселение в космосе у Фёдорова стоит не ради романтики и не ради науки. Это квартирный вопрос. Планеты нужны как жилплощадь.

А теперь уберём из этой схемы один элемент. Пусть воскрешение получилось, а наружу так и не вышли. Что-то не сложилось: далеко, дорого, опасно, не долетели.

Тогда всех, кто вернётся, придётся селить здесь же, и каждому нужна жилплощадь. Строить её остаётся туда, где ещё есть место: вверх, вниз, поверх старых кварталов.

Важная оговорка: официальной идеологией СССР всё это не было. Фёдоров был религиозным мыслителем, и диалектический материализм с ним не склеивался. Бессмертническое крыло внутри партии идеологический спор проиграло.

Но оно существовало, состояло из людей первого ряда и оставило материальные следы в центре Москвы.

Самый известный стоит у кремлёвской стены. Есть точка зрения, что идеологом посмертного сохранения тела Ленина был Леонид Красин, который и надзирал за бальзамированием. Он разделял идеи Александра Богданова о физическом бессмертии и Фёдорова о возможности физического воскресения умерших в будущем. Против выступили Троцкий, назвавший идею безумием, Каменев, назвавший это поповством, и Бухарин, возражавший против попыток возвеличить прах. Тело лежит там до сих пор.

Второй след в особняке купца Игумнова на Якиманке. Там Богданов, старый соратник Ленина, руководил первым в мире Институтом переливания крови. Он считал, что переливание крови от молодых старым омолодит вторых и уравняет поколения, и в 1928 году умер от одного из таких переливаний. Мозг его передали в Институт мозга, который располагался в том же здании и вырос из лаборатории по изучению мозга Ленина.

Третий след самый большой и самый уважаемый. Подростком к Фёдорову в библиотеку пришёл глуховатый и нищий Костя Циолковский, и библиотекарь занялся его образованием лично. Позже Циолковский напишет, что тот заменил ему университетских профессоров. Дальше идеи Циолковского дойдут до Королёва, а Королёв выведет на орбиту первого человека. Идея вышла наружу ровно там, где у Фёдорова она и была нужна, и с полного одобрения государства.

То есть мечта проиграла спор, но успела построить себе здания, ведомства и праздник в календаре.

У Фёдорова есть второй столп, о котором вспоминают реже, хотя для нашего дома он не менее важен.

Природа у него слепая и бессознательная сила. Она убивает не по злобе, а по недосмотру, потому что не ведает, что творит. Значит её надо не воспевать, а чинить: управлять погодой, реками, урожаем, в пределе самой материей. Смерть в этой картине просто самая крупная поломка из всех.

Эта часть программы перешла в практику без всякой философии. С 1965 года в СССР работала программа мирных ядерных взрывов, и за время её существования их провели 124. Взрывами повышали нефтеотдачу пластов, искали полезные ископаемые, хоронили химические отходы и глушили газовые фонтаны.

Самый наглядный эпизод это проект «Тайга». Каспийское море мелело, воду решили взять у северных рек, а канал между Печорой и Колвой прокопать ядерными зарядами. По проекту требовалось 250 взрывов. 23 марта 1971 года подорвали три, суммарно 45 килотонн, и получили ров длиной 700 метров и глубиной до пятнадцати. Дальше работы свернули: радиоактивные частицы вынесло за границу СССР, а это нарушало договор 1963 года. Ров со временем залило водой, и теперь там озеро.

Вот это и есть регуляция природы в исполнении. Ландшафт как деталь, которую перетачивают, если она не подошла.

И вот представим, что эту линию довели до конца, без срывов и без договоров. Ландшафта не останется вовсе. Его целиком заменят конструкцией.

Теперь соберём. Гигахрущ это мир, в котором общее дело победило. Не проект и не мечта, а выполненная программа.

Остаётся один пункт, космический (и не будем даже брать во внимание, что отцом Фёдорова был князь Гагарин, а фамилию философ получил от крёстного). Этот пункт единственный во всей программе, который держится не на технологии, а на желании. Умение улететь ничего не решает, если ехать никто не хочет.

А с желанием всё плохо, и это видно на нашей собственной планете. Люди поколениями живут у подножий вулканов, в сейсмических поясах и в поймах, которые заливает каждые несколько лет. Живут в зонах отчуждения, откуда всех вывезли официально и навсегда. Живут в городах, по которым идут боевые действия, когда выехать ещё можно и коридоры открыты. Не потому что не знают, а потому что здесь дом, работа, родня и кладбище.

Теперь добавим сюда воскрешение. Кладбище перестаёт быть концом: очередь на возвращение стоит именно здесь, и уехать значит выпасть из неё. Аргумент остаться становится железным.

Есть и вторая сторона, о которой стоит сказать прямо. Партия во все времена не любила отпускать людей туда, куда не дотягивается её рука. Выездные визы, прописка, колхозники, десятилетиями жившие без паспортов. Всё это про одно и то же: человек за пределами досягаемости это человек вне учёта. А колония у другой звезды это предел недосягаемости. Пока туда дойдёт распоряжение, там сменится поколение.

Получается удобно для всех. Запрещать ничего не нужно: очередь держит людей лучше любого забора. Просто ехать оказалось некому.

Вот здесь бесконечность и появляется.

Обычный город растёт вместе с населением, но у населения есть естественный отток. Люди рождаются, люди умирают, квартиры освобождаются.

В мире, где общее дело состоялось, отток исчезает. Население прибывает с двух сторон: рождаются новые и возвращаются старые. Причём старых в разы больше, чем живых, потому что это все поколения сразу. Очередь на жильё перестаёт двигаться вперёд и начинает двигаться только назад.

Стройка в таких условиях не идеология и не гигантомания. Это арифметика. Остановить её означает сказать кому-то, что его не вернут, а такого решения в системе, построенной ради возвращения, принять нельзя.

Поэтому дом и растёт всегда. Не потому что он бесконечен, а потому что у него нет условия остановки.

Здравое возражение: если воскрешение и есть двигатель всего, почему в историях из хруща о нём ни слова.

Потому что очередь не доходит до тех, от чьего лица ведётся рассказ. Когда-то она работала: пока людей было сравнительно немного, возвращали подряд, и возвращение было обычным делом. Потом население пошло в рост с двух сторон разом, и очередь встала.

Учёт при этом никто не отменял. Бумаги ведутся, номера присваиваются, дело лежит и ждёт. Просто срок ожидания для человека с рабочего этажа давно ушёл за любой обозримый горизонт, а кто стоит в начале очереди, вниз не сообщают. Отсюда же, кстати, и вся эта помешанность на учёте: если мёртвых возвращают поимённо, то потерянный в бумагах человек это человек, которого не вернут.

С самими возвращёнными история та же. Между похоронами и возвращением проходят поколения, так что сценария «вчера хоронили, сегодня вернулся» в такой системе не бывает вовсе.

Получается, что о воскрешении молчат ровно те, до кого оно не доходит. Ни один рассказчик не видел ни единого возвращения. Не потому, что их не бывает, а потому, что бывают они не с ними.

Так что молчание тут не заговор. Это очередь, до которой не доживают.

Теперь про масштаб, потому что его легко недооценить.

Цивилизация, которая умеет собрать человека обратно из атомов, по определению умеет и всё остальное. Дом, который строит себя сам, для неё рутина. Межзвёздный перелёт тоже, вопрос только сроков. Снять энергию со звезды целиком такой цивилизации не сложнее, чем нам поставить счётчик.

Так что в космос они вышли. Просто не за тем, за чем ходят в фантастике.

В классике энергия звезды нужна для следующего прыжка. Дотянулись до одной, построили вокруг неё станцию, набрали мощности, полетели к следующей. Экспансия ради экспансии, фронтир, новые миры. Здесь фронтира нет, потому что расселяться некому.

Значит, энергия нужна дома. Планету, закатанную в жильё до последнего метра, надо отапливать, освещать, вентилировать и кормить, и потребность растёт вместе с застройкой. Поэтому звёзды разбирают на топливо и свозят его сюда.

Допущение, которое мне тут нравится больше всего: своё солнце могли разобрать первым. Оно ближе всех, доступнее всех и под руку попадает раньше любой другой звезды. Покорение природы в таком случае доведено до логического конца, а небо над домом окончательно перестаёт быть небом.

Космонавтика получается вывернутая наизнанку. Не человечество расселяется по галактике, а галактика работает на одну планету. Люди остались дома и подключили к дому Вселенную.

Все знают, что где-то наверху есть Партия, которая всё решит и чьё слово закон. Интереснее не то, какая она, а в каком положении она оказывается.

Под тобой население, измеряемое числами, которые невозможно почувствовать. Каждый из этих людей имеет законное право на площадь, и с каждым годом их становится больше. Ресурса не хватает никогда и структурно не может хватать: очередь растёт быстрее стройки, потому что мёртвых всегда больше, чем живых.

Судьбами отдельных людей в такой системе никто не интересуется по чисто арифметической причине. Они не различимы на фоне.

Отсюда всё остальное. Норма площади на человека, которая десятилетиями ползёт вниз. Учёт, который важнее человека. И грызня за место наверху, потому что альтернатива очевидна каждому, кто её видел.

Получается система, которая победила смерть и на этом застряла навсегда. Работяга внизу от этого не выигрывает ничего. Разве что числится в очереди.

Конечное число. Большое, но конечное, и наверху оно кому-то известно.

Потолка не видно, потому что над головой застройка. Дна не видно, потому что стройка началась очень давно. А бесконечным дом становится в тот момент, когда о нём рассказывает человек, для которого обе границы недостижимы. Бесконечность здесь свойство точки зрения, а не свойство здания.

Если доводить совок до предела честно, с обеими половинами, выходит вывод, который звучит странно, но следует из всего сказанного напрямую. Возьмём человечество с двумя вводными: оно не собирается никуда переселяться и не собирается останавливаться в воспроизводстве себя. Для такого человечества гигахрущ это и антиутопия и один из наилучших вариантов, к которому можем прийти в будущем- цивилизация не сожгла себя и не разбежалась по осколкам. Платить за это приходится личной свободой и теснотой, которая никогда не кончится.

Эта версия ничего не ломает. Истории про подъезды, плесень и голоса за стеной от неё не меняются. Меняется одно: у дома появляется заказчик, смета и причина, по которой его нельзя перестать строить.

И последнее. Канона в Самосборе не существует, взаимоисключающие параграфы там норма и, пожалуй, главная ценность. Так что это не разоблачение и не правильный ответ. Это ещё один параграф.