«БЛАГОУСТРОЙСТВО»

Рассказ о том, как в одном посёлке все знали, что происходит после смерти, но никто толком не знал, что происходит под землёй.

Все ждали дня своего смерторождения — ситуация известная до неприличия, общее место, всего делов, прямо — банальщина. Человек не привык делать из посмертия позу, потому что после смерти он рождается и продолжает жить, даже не растрепав на себе надгубного пуха. Во всяком случае так было принято думать.

И всё же от обычного рождения отличие имелось. Обычный день рождения случается каждый год или столько дней, сколько человек себе придумает. Смерторождение случалось только раз за жизнь. Но редкость события — не повод делать из него суть всей жизни. Посему я проснулся с мыслями о пост-жизни, но только половиной глаза и сказал себе: всего делов.

Хатка моя была стиснута между двумя другими хатками, как пассажир на лавке в метро. Одна стеночка была моей стеночкой — но это как посмотреть: если с обратной стороны, то стеночка была уже не моя.

Начало недели выдалось суетливым — колёса и колёсики, гусеницы и пыльные ноги, кривые шеи обратных лопат на экскаваторах — всё скреблось и поднимало над собой паскудную, жёлтую пыль. Из нашей улицы делали совершенно новую, а это значило, что копали не на шутку.

Экскаватор складывал шею и совершал па-де-бурре курю, проезжал под веткой дерева, а затем бросался зубчатой мордой в грунт и, разняв едалище, откусывал залежалой породы. Едаки поменьше, которые кружились вокруг хищной машины, своим открытым фронтом сгребали крошки земли и уползали довольные.

Я подался на кухню и обнаружил там Еговиста. Кот держал в мохнатой лапе с противопоставляемым большим пальцем металлический чайничек, который сделал разовое «пых».

— Лей уже, шерстобитный, не прохлаждай живой кипяток, — орудовал я словом.

— Не кричи под лапки, обварюсь!

У Еговиста нервно зашевелился подшёрсток, но кот налил аккуратные две кружечки и вернул посудину на плиту.

Мы засели пить чай и смотреть в окно: там развернулся техногенный шабаш.

— Хищники, натурально хищники, — покачал усами Еговист.

— Не натуральнее тебя, — ответил я.

— Да что я, обслуга, да зоопсихолог. И помру без всяких пост-жизней.

— Я вот лично сам не знаю, как буду после жизни существовать. И даже как таковое произойти должно: всем главный искусный компьютер ведал: как почувствуешь волнение части тела, да такое, что отступать не хочет, надо по силе своей расположиться и подумать о чём-то будничном — как постель заправлял или в канаве лежал, напившись, а затем и пост-жизнь придёт. А как по мне, это чушь белокаменная! Если пост-жизнь придёт, то никакая это не жизнь — а так — посмешище.

— Этих переходников, конечно, никто не видал потом, но ты сам знаешь все эти письма из искусного компьютера, которые начинаются: «Дорогой друг, я не смог застать вас дома, поэтому пишу вам письмо...». Недаром же их называют «письма счастья» — никто в них на существованье не жалится, только мягко поучает и призывает к совести.

— Странные эти письма, как будто кто-то забыл переделать форму обращения: прийти они всё равно не могут, но пишут так, как будто постучали и никто им не открыл.

Я посмотрел в окно и увидел, как железно-брюхая мелочь на маленьких рыжих колёсиках подъела пустую ванночку и тащила её вместе с лопатой в вечно голодной пасти.

— Грязекопатели — экономят машино-часы и тратят человеко-жизни, — ворчал кот. — Машины эти быстрые и эффективные, да вот только там, где требуется аккуратный человек с лопатой, они ковыряются в земле своими зубьями — прилично это никак не закончится: обязательно что-нибудь порвут.

По радиоточке женский голос сообщил:

«МЕСТАМИ СЕКСУАЛЬНОЕ, НО В ЦЕЛОМ МУЗЫКАЛЬНОЕ, ТАКОЕ ТВОЁ „ЛЁГКОЕ РАДИО“, РАССЛАБЬСЯ, РАЗГОВЕЙСЯ, ТЫ КАК ЗЕМНАЯ ТВЕРДЬ, ВЕДЬ ВПЕРЕДИ — ВЕЧНОСТЬ И ТЫ В НЕЙ БЕСКОНЕЧНОСТЬ».

— Кот, включи лучше «ДУМЕР УМЕР ФМ».

Кот повиновался: комнату наполнил женский голос, который пел колыбельную для взрослых, провожающую в последний путь.

И тут я заметил, вернее, предчувствовал — потому что видно ничего не было — едва ощутимую рябь в ногах: так оживает чувство, которое ещё не стало звуком или событием, но обязательно им станет.

— Кот, ты не слышал чего?

— Вполне конкретно могу сказать, что я слышу всё необходимое...

— Кот...

— Ночью я слышу, как трещит металл и охлаждаются двигатели строительной техники. Я жду, пока эти поганцы заснут, и тоже засыпаю следом за ними, но никогда раньше.

— Кот...

— Нет, ничего я не слышал, я же кот... а значит, я всегда в поисках разлада, — если в коробке подозрительно, меня в коробку не заманишь.

— Палец у тебя хоть и противопоставляемый, но сам ты, похоже, отстающий.

— Я всё ещё могу найти себе другого хозяина, и для этого мне даже не нужно просить, чтобы ты открыл дверь, — заметил Еговист.

— В любом случае надо пойти к строителям и выяснить положение дел.

— Удачи тебе с этим, — муркнул кот и залил в себя осадочек с чаем из чашечки.

Я вышел на улицу и глянул по сторонам в поисках округлого деятеля с подвижной шеей. Деятель обнаружился. «Вот и Бригадир», — подумал я и направился к нему уверенным шагом.

— Может, чуяли чего?

— Нет, друг.

— Я говорю, может, слышали?

— Нет, брат, нет.

На последнем слоге пузо бригадира дёрнулось, как будто поставило жирную точку.

«Грязекопатели» рыли по обе стороны дороги, поднимали над землёй худые свечи электрических опор, мастерили колодцы из кирпича и бесконечно разбрасывали землю. Я посмотрел в трёхметровую яму, которая отделяла мою хатку от улицы — она была чёрной и влажной, что-то чавкало и шипело внутри, а земля в ней распалась на комья.

— Трубы кладём, — ответил бригадир. — Будет нормально!

Я посмотрел в яму: шипение прекратилось, тогда я повернулся к бригадиру, но тот уже прыгнул в ковш погрузчика, распластался в нём, как поздний Дионис, и уехал, трясясь по пыли.

Каждый человек, который пост-кончался, незамедлительно начинал слать письма из своей новой жизни. Для обслуживания таких эпизодов не хватало людей, ведь надо было что-то отвечать на эти письма, иначе выходило не по добродетели. Оттого посылали на эти работы кого попало — это вполне могли быть студенты из газеты про аграрный вопрос или бабушка-волонтёр. Родственники не имели обыкновения вести переписку с покидальцем; никто об этом вслух не говорил, но в уходивцах видели некоторое завидное состояние, их считали вечными отпускниками.

Был и ещё один чувствительный вопрос: некоторая животина так долго обитала с хозяином, что в какой-то момент могла подняться на задние лапы и заговорить. Обычно такое происходило с котами. Вот только человеческих привилегий это им не давало, коты падали туловищем, как и люди, но писем из пост-жизни не писали. Оттого все считали, что пост-жизни для котов нет. Это была драма. Поэтому, погибай они от простого удара в голову или иным каким способом, все находили, что это плохо. А сами животные при любом малейшем риске быть укушенными или раздавленными тут же возвращались на четыре точки опоры, чтобы избежать беды.

Погрузчик ехал медленно, нанизав на свой клык старую асбестовую трубу, как безразмерный кондом; труба ехала, тихо крякая, и вся её кристаллическая решётка вспоминала, как была цементным молочком.

Еговист вышел из дому.

— Пойду проинспектирую, не хватало ещё, чтобы они кабель порвали. Я им тогда лица расцарапаю.

С этими словами Кот опустился на четыре лапы и побежал по пыли, недовольно чихая.

Спустя время кот вернулся: ничего серьёзного, а бригадир опять жрёт. Это мы уже наблюдали не раз.

Когда бригадир ел, рот его безостановочно двигался; когда он говорил, то не переставал есть, закидывая в себя орешки, поэтому, чтобы работа не простаивала, бригадир дёргал пузом, как указателем направления, и к ровному участку дороги тогда ехал копать послушный трактор.

По обыкновению Бригадир с презрением мог повернуться спиной к экскаватору и через жевание заматериться на мелкого человечка в каске. Мелкий человечек в каске тогда бежал от него, как петух, широко раскинув локти в стороны.

Экскаватор мог копать до вечера. Бригадир забывал за него и, когда возвращался к машине за новой порцией орехов, замечал, что машина ещё копает. Тогда бригадир всей инерцией пуза летел к экскаватору, и машине не оставалось ничего, кроме как достать из земли свою лопату и укатиться.

Я вышел за калитку. «Купи молока, — заорал из окна кот. — Да в канаву не упади». Между домом и дорогой лежали две доски — по этой конструкции я должен был перейти яму. Широкие. Если упаду — всем телом умещусь.

Работы для меня больше не существовало; положено было сидеть на пенсии. И я сидел между домом, пенсией и продуктовым магазином. А кот пользовался этим обстоятельством:

— На пенсии полезно гулять, — говорил кот и отправлял меня в магазин.

«До какой поры они станут копать?» — подумалось мне. Я посмотрел на свой путь и увидел на нём двух рабочих, которые соорудили из себя подвижный механизм: один держался за металлическое тело, второй лупил по нему кувалдой — бетон только посмеивался от редких ударов, иногда отлетая им в глаза острой крошкой.

— Вы бы отбойник взяли, — сказал я, проходя мимо, — да очки надели.

Рабочие зашелестели губами, сплевывая цементную крошку, но я уже прошёл и не разобрал, была это речь или звуки работы.

По пути я встретил соседку и узнал, что строительные машины порвали водопровод. Я стал вспоминать: может, слышал звук воды под домом? А ещё подумал: надо сказать Еговисту, пусть оцарапает Бригадиру пузо.

Соседка рассказала, что трубные деятели приехали, посверкали горелками, посмотрели в глубины земли и ушли. «Даже убежали, — говорит, — как будто напугались сами своей звериной работы».

Я нёс молоко для кота и думал: не доверяю я посмертию. Да и что я там буду делать? А если они там письма эти не сами пишут, не от потребности, а по разнарядке? Тогда зря все завидуют. Может, не курорт это вовсе. Поставят тебя, скажем, копать, и никто не скажет, где остановиться, а после смены — пиши письма, и всё опять без остановки.

Дорога силилась жить по-старому: собаки бежали в одну сторону от трактора, а потом в другую — от экскаватора. Люди ходили зигзагами. Машины раскатывали грязь и обгоняли людей, сигналя очумевшим собакам.

Бригадир стоял, широко расставив ноги, и держал в узких губах сигаретку. Он смотрел на дыры и не двигался. Скоро конец рабочего дня. Дыры и ямы сделаны. Потом зарыты.

Мы с котом опять уселись у окна. Кот разглядывал бутылку с молоком:

— 2,5 %? Ты хочешь, чтобы я зимой на полу зад отморозил? Как я, по-твоему, должен разжиреть от этой водицы?

Я смотрел в окно:

— Техника кружится — большая, меньше, маленькая — все за собой подчищают в своём масштабе. Никакой точной работы ударного молота, никакой ручной доработки, укладки оснований, трамбовки — всё само утрясётся. Всюду грязища, потому что нет рабочих — некому чистить дорогу, — злился я.

— Природа всё утрясёт, ноги утопчут, вода прольёт куда надо.

Еговист откупоривал крышечку с бутылки.

— Где надо, провалится. Видал же, он потом ковшиком своим песочек примял. Много хочешь от грязекопателей, — сказал кот и отпил из бутылки, пытаясь не облиться.

— Палец есть, чтобы молоко держать. А губа не отросла, — жаловался кот.

По грязи шла женщина в горчичном платке и тащила большое ведро с оранжевой крышкой; сзади её догоняли машины; из двора на дорогу с лаем выбежали три собаки и тут же вернулись обратно. Машины уехали, женщина прошла, собаки унялись, коричневая грязь осталась.

В ночи я снова вышел на крыльцо. Я вспомнил про странный звук. Нет, это точно не порванные трубы водоснабжения. Нельзя понять, на что это похоже. Ты слышишь странный звук или запах, не можешь определить его источник, и никто вокруг ничего не делает. Ты можешь спросить, слышит ли кто-то так же, как ты, а тебе ответят: «Где? Что?» Все уверены, что посмертие есть, что есть письма, что люди пишут, что это можно проверить. Но сейчас... если и звук действительно есть, и запах есть, что это всё-таки значит?

Грязекопатели покинули свои машины и разошлись по домам. Чего они там напугались, когда варили водопровод? Или соседка блажит? Пусть только под хатку к нам не лезут, какую природу вы там сыщете? Или вы хотите столкнуть лбами горелку и лопату? Заставить их работать вместе? Кто вам дал право такой настройки? Кто писал письма, где просил объединить все силы?

Я бросил взгляд на жёлтую спину экскаватора и вернулся в дом.

Ночью я лежал и думал: что-то двигается во мне? Я ловил это движение, как комара. Орган мой замирает, ноги гудят или подо мной отказывается служить пол? Посмертие близко и оттого шумит в теле или от нагрузки, волосок за волоском, трещиноватым методом, разбегается земля? Я больше не верил телу и полу. Не верил воздуху и земле. Не верил в эту стройку. Я знал о посмертии, но не верил в него. Я хотел быть здесь.

Каждый может посмотреть в эти письма, но что мне? Я не хочу даже убеждаться. Что мне письма, если не могу понять, что на самом деле даже чувствую? С этим доводом я закрыл глаза.

А ночью под дорогой что-то сдвинулось. Покачнулась взрыхлённая почва. Мы спали. Спал весь посёлок и дышал во сне вчерашней ерундой. Дыхательный свист проник на воздух, и воздух подвинулся. Копится, копится яростный свист. Нет асфальта, и земля вся рыхла. Никто не трамбует землю, и сдвинуты трубы, утверждённые многолетним молчанием почв. И темно, и рыхло, и вязко, и воздух подвигается в сторону. Жевание и свист — всё приобретает запах, и воздух бежит. Под домом, под полом раздулись земляные меха. Предательски молчит пол, почва, воздух уходит, и люди спят, люди ждут утра.

ХРУМ... ХРУМ... — пол начинает похрустывать, будто кто-то ест его снизу. Я отворачиваюсь к окну. Луны нет и нечему светить. От тяжёлой мысли я валюсь в сон.

А звук уже давно здесь, он проник сквозь половицы. Почему я остался ждать? Почему не бежал, как кот, на четырёх мягких лапах?

Все слышали, все чуяли:

ЭТО ГАЗ! ГАЗ!

Стоит над кроватью,

разлился в прихожей,

пробивается через щели в полу:

ЭТО ГАЗ! ГАЗ!

Кричат во сне люди,

и брешут собаки,

и трубы гудят на разрыв:

ЭТО ГАЗ! ГАЗ!

Что-то чавкает глухо,

грызёт моё ухо,

заползает в глаза.

И больно в груди,

и силы уходят,

а вонючая погань лишь спросит:

«Чего бы ещё пожевать?»

Еговист широко распахнул глаза. Один прыжок — и он оказался на улице. Спросонья я скинул с себя одеяло и попытался встать, но тело уже не пускало, я стал камнем. Воздух весь вышел, стены раздулись, и первыми лопнули стёкла, а следом две стены ударили ладонями в уши. Крыша рухнула на пол. И тут все проснулись.

В здании Центра Великих Функций была длинная комната министерства Посмертия, а за столом у терминала Искусного компьютера сидел, сгорбившись, чёрно-белый кот. Сидел долго и целился пальцами в каждую клавишу. За такой работой шли у него дни. Иногда выходил он, чтобы лизнуть молока, а потом возвращался и попадал по клавишам.

Сперва на кота никто не обращал внимания, но в один из дней он перестал набирать текст, залез на стол и начал истошно мяукать. Я тогда работал в Центре Великих Функций уборщиком и ходил мимо кота, пока мне не сделалось дурно.

Тогда я вошёл в комнату с терминалом, взял кота на руки и погладил. Кот замурчал и лёг на колени. На экране неотправленным горел текст. Я отмотал к началу и стал читать:

Меня зовут Кот Еговист, и вот мои последние слова. Обычно родственники не пишут своим пост-людям, но прошло уже несколько лет, а искусный компьютер не выпустил никаких писем за авторством моего хозяина. Это странно, потому что ничего не сломалось: можно зайти в любой терминал или открыть сайт, написать туда имя рек и увидеть переписку какой-нибудь бабушки на волонтёрских началах с бывшим бодибилдером — минимум два раза в неделю.

Но хозяин не написал ни одного письма, вот уже кончается третий год. Боюсь, что для меня скоро будет поздно. Я не понимаю, что я чувствую, поэтому я должен рассказать.

Надо начать с того, что погибли две собаки. Всем известно, что если собака говорить не умеет, то сидит на цепи, поэтому, когда дом рухнул, собаки не смогли отвязаться и кончились в первый и последний раз. И следует продолжить тем, что, когда разобрали завалы, нашли туловище хозяина без всяких движений — всего делов. К нему сразу подбежал пожарник, быстро посмотрел в лицо, а потом сказал строителям нести доски. Строители схватили доски, сбитые вместе, схватили туловище хозяина и убежали вместе с досками и туловищем. Люди становятся туловищем каждый день.

Ежели человек пост-рождался своими руками, то есть принимал нужную позу, ощутив буйство органа, — никто не замечал в этом беды, как если бы он вышел из комнаты. Как говорится, увидимся на другой стороне. Если происходила оплошность, как с моим хозяином, никто не расстраивался так же, ведь чего горевать по вечным отпускникам.

Поэтому я чувствую потребность писать сам: что-то пошло не так с моим хозяином. А раз я не знаю, что чувствую, то просто расскажу, что было дальше.

Хатка наша, когда всё крикнуло, улеглась между стеночек, как дура какая-то. Но строители разобрали хатку, и общая стеночка перестала быть нашей, она стала улицей и чужой, покосившейся стеной. Всё раскривилось, завалилось, стало безобразным. Зачем так нагло выделяться? Все ходили и смотрели на дыру.

Строители выкинули батареи, доски, забор, крышу, выровняли пол и залили серое стекло — так приличнее.

На открытии дороги бригадир произнёс речь:

«Мы брали и делали, не стояли, не ждали. И мы закончили. Улица готова. Мы изготовили всё. Фонари — светят, клумбы — сидят, человек был — человек в отпуск ушёл. За собак извините. Поэтому у нас есть два бордюра, бесплатно, значит, по одному каждой собаке. У меня всё. Ура!»

Затем в самом центре рабочие выбили два отверстия, долго возились руками, и осколки летели в стороны, крошился пол, стояла серая дымка. В самом центре образовались две чёрные дыры. Погрузчик привёз два бордюра. Строители подняли бордюры и ударили ими в дыры, а потом хобот налил жидкого серого стекла, и бордюры окрепли на новом месте.

На серых бордюрах бригадир написал имена двух собак. Собак звали ТАК и ЭДАК, поэтому бригадир написал на одном бордюре — ТАК, а на другом — ЭДАК.

Потом все они уехали.

К этому дню улицу уже всю осветили, дали клумбы и ровный вид, как и ответствовал бригадир. Я же теперь всё чаще сижу на дереве и скоро совсем потеряю способность ходить и говорить без своего хозяина. Поэтому я пишу ему письмо. Может, уже самое последнее. В одиночестве я стал слишком сентиментальным, и мой большой палец всё меньшает. Вероятно, одно и другое связаны. А может, всё потому, что никто теперь не покупает мне молоко.

Пройдут годы, и я помру абсолютно, но если я не получу ответа от хозяина, мне остаётся только надеяться, что он там в своём бесконечном отпуске просто не хочет никому писать. Из вредности! Он всегда был вредной скотиной и посмертие не любил. А если он всё-таки может читать и хочет меня немного помнить, пусть оставляет немного молока в блюдце, когда уходит гулять. Может быть, каким-то человеческим чудом я тоже попаду в посмертие — у меня к нему предубеждений нет.

«А с другой стороны, может, я не очень старый и ещё найду другого хозяина — чашечку чая с молоком в лапе держать слишком привык».

Кот уснул у меня на коленях. В самом низу экрана жёлтым цветом горела надпись «НАЖМИТЕ, ЧТОБЫ ОТПРАВИТЬ». Тогда я взял спящего кота, отнял от его тельца лапку и этой мягкой, сонной лапкой щёлкнул по клавише.