Алан Рикман
Сегодня свое день рождение празднует Алан Рикман. Ему бы исполнилось 80 лет.
Он пришел в большое кино непозволительно поздно по голливудским меркам — в сорок с лишним лет. И первым же своим появлением в «Крепком орешке» он переписал саму ДНК экранного злодея. Его Ганс Грубер доказал, что истинная угроза кроется не в злобной ухмылке и автомате в руках, а в безупречно скроенном костюме, ледяной вежливости и остром интеллекте.
Рикман обладал опасным для партнеров по съемочной площадке даром: он крал сцены с таким аристократичным изяществом, что мы невольно начинали болеть за плохих парней.
Его шериф Ноттингемский в «Робин Гуде» и вовсе проглотил весь фильм, превратив исторический боевик в свой личный бенефис. Но сводить его наследие к галерее обаятельных мерзавцев было бы ошибкой. Под маской язвительного сноба в Рикмане всегда пряталась поразительная, почти хрупкая уязвимость.
Достаточно вспомнить его полковника Брэндона в «Разуме и чувствах». Это абсолютный мастер-класс по передаче мужской боли через скупые жесты.
Его комедийный дар это отдельная глава. Скорбное лицо застрявшего в глупом амплуа шекспировского актера в «В поисках Галактики» или смертельно уставший Глас Божий в «Догме» показали нам Рикмана как гения невозмутимого абсурда.
И, конечно, Северус Снейп. Роль, подарившая ему абсолютное бессмертие в глазах сразу нескольких поколений. То, что Рикман сотворил с этим персонажем, выходит за рамки стандартного ремесла. На протяжении десяти лет, наглухо застегнутый в черную мантию, он играл тихую симфонию подавленного горя. Зная истинный финал истории задолго до всего мира, актер ювелирно закладывал микроскопические детали в каждый косой взгляд, в каждое поджатие губ.
Его уход оставил в мировом кино знаменитую «рикмановскую паузу» — долгую, значительную и невыносимо грустную. Он был артистом редчайшей, исчезающей породы, способным одним легким движением брови сказать миру больше, чем иные успевают прокричать за всю карьеру.