Троянский Конь и Христианский мир

Смерть уже шла к Боэцию.

Он ждал ее, проводя долгие бессонные ночи в восьмигранной башне в городе Павия. Античность уже ушла в небытие, однако Средние Века были всего лишь легкой дымкой на горизонте.

Этот философ и римский сенатор был magister officiorum Теодориха Великого, что являлось высшей административной должностью в Остготском королевстве, сменившем Западную Римскую империю. И был он, как говорят, довольно хорош в своем деле. Боэций был эрудитом, способным следить за чеканкой монет, управляться с бюрократической машиной, успевая, при всем этом, в отрыве от написания комментариев к различным философским трактатам, раздавать советы политического и дипломатического характеров Теодориху.

Загвоздка заключалась в том, что Боэций был честен и воспринимал свою работу серьезно. Он преследовал властные элиты и чиновников, отбирающих нажитое у бедняков, прикарманивающих казенные деньги и наживающихся на голоде, и публично обвинял их в коррупционных действиях. Подобные нападки лишь нажили ему врагов, потому-то ему и отплатили той же монетой взамен, и вскоре он был обвинен в измене. Теодорих приказал запереть его в башне, а год спустя он был казнен.

Однако, пока Боэций ожидал своей смертной участи, он изменил весь ход западноевропейской мысли на века, написав утешение к самому себе. Хотя он и был набожным христианином, он все хорошенько обдумал и принял на вооружение краткое изложение философии стоиков, возможно величайшее течение философии для тренировки разума в истории античности. Результатом стал трактат “Утешение Философией”.

В нем он пишет о зарождении мира, предопределенности и душах с христианской точки зрения, но без всякого упоминания Иисуса и Святой Троицы. Результат: смешение христианских идей с неоплатоническими. Но, действительным утешением для него стала стоическая therapeía, хотя и без всей своей знаменитой метафизики, вроде многобожия, материализма, детерминизма и одобрительного взгляда на суицид в морально безвыходном положении. Философия утешает его с трех направлений:

Подразумевал ли это Боэций или нет, однако, сам текст стал своего рода Троянским конем, пронесшим философские идеи нехристианских мыслителей в стан христианской мысли. Отцы-основатели Церкви, за некоторыми исключениями, крепко отвергали стоицизм и другие учения нехристианских мыслителей.

Татиан Ассириец, ученик Иустина Мученика, пишет во II веке в презрительном тоне о философии в своем произведении “Речь против эллинов”: “Что хорошего приобрели вы от философствования?” … “Мы оставили вас и не заботимся более о ваших учениях, но следуем слову Божию”.

Столетие спустя, отец Церкви Тертуллиан спросил: “Что общего у Афин и Иерусалима?” в своем трактате “Об идолопоклонстве”, подчеркнув, таким образом, предполагаемое фундаментальное расхождение христианства и философии.

Философское соединение одного с другим, совершенное Боэцием, перевернуло все с ног на голову. Соединение христианства и философии появилось в последний момент и именно тогда, когда христиане были наименее способны понять, какую ценность они выпускали из своих рук. Боэций был одним из последних западноевропейских билингвов, говорящих и на латыни, и на греческом. Он обучался философии по лекалам древнего Рима и имел доступ к греческой литературе. Лишь спустя почти восемь веков после его смерти, во времена эпохи Возрождения, появится поколение западных европейцев, способное говорить на греческом языке, и вот они-то уже будут способны поговорить с мыслителями Эллады на своих условиях. Только тогда они и узнают, чего стоит Боэций.

“И ничто не явля­ет­ся несча­стьем, если ты не счи­та­ешь его тако­вым, напро­тив же, кажет­ся бла­жен­ным жре­би­ем всё, что ты пере­но­сишь тер­пе­ли­во.” – Боэций, Утешение Философией, Кн. II, проза 4.

В переходный период раннего Средневековья, большая часть античной философии исчезла из Западной Европы. Ранние греческие стоики вроде Зенона Китийского, Хрисиппа и Панетия Родосского были утеряны навечно. Тексты многих знаменитых сегодня стоиков – “Размышления” Марка Аврелия, “Энхиридион” и “Беседы” Эпиктета – были написаны на греческом и выжили лишь в Византии.

Боэций, в свою очередь, писал свою прозу и поэзию на чистой латыни, предлагая в ней полезные советы по поиску себя в этом жестоком мире. Именно поэтому книга и стала самым популярным образовательным трактатом Средневековья. Практически каждый образованный человек считал своим долгом прочитать эту книгу в пору студенчества для изучения основ риторики, достойного поведения, естественной истории, классических мифов и самой латыни. Тут уже нельзя было отделаться от ощущения того, что мысль древних и мысль христиан были взаимосвязаны и, по большей части, совместимы друг с другом.

Произведение было настолько знаменитым, что для него были сделаны десятки переводов на разговорные языки. Король Уэссекса, Альфред Великий, заказал перевод на древнеанглийский, а Джеффри Чосер перевел его на среднеанглийский столетия спустя. Древневерхненемецкий, французский и другие языки также не остались без внимания.

Были и два других Троянских коня, перенесших идеи Стои в дискурс западных европейцев эпохи Средневековья. Был такой философ, живший в I веке н.э., звали его Сенека, и писал он на латыни. Однако, большинство его работ переписывались не так часто. Исключением являлись письма Сенеки к его ученику Луциллию, не строившиеся вокруг метафизики стоиков, которую христиане не жаловали. Сенека в них писал, по большой части, о добродетели, этике, о том, как достичь совершенства. Все это было христианам вполне по душе. На руку Сенеке сыграла и фальшивая переписка между ним и Святым Павлом, распространенная в Средние Века, что дало повод христианам думать, что Сенека был одним из них.

Наконец, третий Троянский конь – Цицерон, известный юрист и римский консул I века до н.э., чья книга “Об обязанностях” была чрезвычайно популярна в Средневековье. Делая сильный упор на стоическую философию, Цицерон обсуждает моральные обязанности, правосудие, этику добродетели, а также практические советы по тому, как правильно вести жизнь, и все это при избегании острых углов, где христианство не соотносится со стоицизмом.

В общей сумме эти три книги – “Утешение Философией”, “Письма к Луциллию” и “Об обязанностях” – можно увидеть в виде более чем тысячи единиц рукописей. Они-то и являлись самыми переписываемыми книгами в Западной Европе Средневековья, можно сказать, своего рода “бестселлерами” светской литературы того времени.

Хотя религия и была движущей идеологической силой в Западной Европе, мало кто из образованных людей избежал изучения средств понимания мира и взгляда на вещи с точки зрения стоической философии. Не стоит забывать и побочное воздействие. Эти средства и идеи сформировали понимание современниками той эпохи того, что есть логика, что такое этика, жизненные трудности, политика и права людей.

Французский богослов Пьер Абеляр в высшей степени восхищался Сенекой и его книги Scito te ipsum (“Познай самого себя”) и Collationes (“Беседы”) нашли место и для стоических идей – если не для стоицизма как такового – в рамках христианского миросозерцания. За Пьером Абеляром потянулись и другие:

Подобных книг уйма. Знаменитые мыслители Средневековья вынуждены были и критиковать стоиков, вне зависимости от расположенности к их идеям. Ансельм Кентерберийский, Гильом из Конша, Бернард Сильвестр, Альберт Великий и Фома Аквинский исследовали стоические идеи в своих знаменитых трудах. Даже в конце Средневековья Петрарка полемизировал с давно почившими стоиками.

Это все создает занимательный парадокс, выдвинутый историком Стэном Эббенсоном. В своем сочинении “Где были стоики в Позднем Средневековье?” он отвечает: “везде и нигде”.

И вправду, мы видим огромное количество древних работ стоиков, читаемых по всей Западной Европе и как с ними полемизировали великие умы тех лет. Эббенсон пишет: “древние мыслители “нашли много общего с идеями стоиков”.

Однако же, на первый взгляд, идеи эти не проникли глубже узкой прослойки образованного сословия. Они вообще хоть как-то изменили культуру?

Что можно сказать точно, так это то, что никаких самопровозглашенных стоиков в Средние Века не возникло и, тем более, никакой возрожденной школы Стоицизма. Церковь бы не преминула обвинить людей в ереси. Поэтому многие средневековые мыслители начинали свои книги с предисловия о том, как стоики заблуждались, перед тем, как начать расхваливать их великие идеи. Таким образом, они лишь пользовались защитным маневром, скрывая свои личные чувства.

Вот где мы видим действительно глубокое влияние идеи стоиков, так это в рыцарском сословии и тех идеалах, окружавших их.

К 1100 гг., пишет историк Констанц Бриттан Бушар в своей книге Strong of Body, Brave and Noble, “рыцарство стало само по себе синонимом “воинственной доблести, добродетели истинного римского стоика, придворной моды и христианской морали”

В Англии, Чосер в “Рассказе рыцаря” из его “Кентерберийских рассказов” принимает за основу пропитанные стоицизмом идеи Боэция, чью книгу он сам же совсем недавно перевел на среднеанглийский язык. У персонажа Тезея в рассказе явные качества лидера-стоика, что является уподоблением зову Боэция к “силе разума” над непостоянством эмоций. Он принимает на вооружение четыре добродетели стоиков, а сам рассказ бранит бесконтрольную эмоциональность как препятствие к достижению мудрости и спокойствия. В другой своей поэме “Троил и Крессида” Чосер также адаптирует главный мотив стоицизма для рыцарства.

Стоицизм повлиял на идеализированный кодекс рыцарства двумя главными способами: через упор на преимущество претерпевания страданий и через акцент на добродетель как высшую степень человеческого существования. Каждый из этих элементов был спаян с христианством для создания чего-то нового.

Для древних стоиков добро, рожденное в страдании, являлось почетным и полезным. “Золото огнем искушается, а человек напастьми” – гласит известный афоризм Сенеки.

Однако же, христиане возвысили страдание на новый уровень. Страдание не только нужно претерпевать, его же нужно славить и им же упиваться. Как и распятие Христа, страдание были сродни искуплению.

В своей книге “Мимесис. Изображение действительности в западноевропейской литературе” историк Эрих Ауэрбах пишет: “Так или иначе, стоическая идея о passio (страдать, претерпевать) сыграла свою роль практически во всех системах морали со времен самих стоиков.”.

Христиане уже на ранней своей стадии приняли от греческих философов, включая стоиков, четыри основных добродетели: мудрость, правосудие, мужество и умеренность. Они присоединили их к трем основным теологическим добродетелям христианства: вера, надежда и милосердие.

Средневековые рыцарские кодексы, особенно “Книга о рыцарском ордене” теолога XIII в. Раймонда Луллия, открыто пишут об этих семи добродетелях как об “источнике и начале всех хороших привычек”, называя их путеводной звездой рыцаря.

Подобно стоицизму, данные добродетели играли как роль противовеса трудностям, которые рыцари встречают на своем пути, так и роль источника внутреннего совершенства и благосостояния, какой бы ни была жестока судьба. Они направляли его в жизни и давали методы того, как вести себя в случае возникновения трудной ситуации. Рыцарей просили поклясться защищать слабых и беззащитных, особенно женщин. Данный идеал ставил во главу угла честность, безкорыстность, сострадание, все те качества, о которых Сенека говорил как в своих письмах, так и в своих не столь распространенных книгах “О благодеяниях” и “О милосердии”.

Даже если сравнить идеализированных рыцарей с реальными “стоиками-войнами”, такими как Арриан, Марк Аврелий, Юний Рустик, Катон Младший, то можно заметить множество сходств. Хоть древние стоики и отнеслись бы с подозрением к некоторым аспектам рыцарского кодекса и обилию придворной любви, так же как и христиане бы с негодованием отнеслись к многобожию и космополитизму стоиков, такие примеры как граф Уильям Маршал, коннетабль Бертран дю Геклен, герой Испании Сид Кампеадор и Годфруа де Бульон все же признали бы древних стоиков родными по духу примерами подражания.

Раннее я рассказал о трех Троянских конях, пронесших идеи Стои за оборонительные стены христианского мира. В контексте Илиады это звучит скорее как трагедия. Троя была разрушена до основания, ее жители разбросаны по всей ойкумене, кто-то был порабощен, кто-то убит, и все это благодаря хитрости греков. Несомненно, Татиан, Тертуллиан и многие другие ранние христиане восприняли бы сочетание стоицизма и идей христианских как теологическую катастрофу схожего с Троей масштаба. Многие из них работали неустанно для того, чтобы дискредитировать стоицизм и отвратить христиан от него. И вот же, он снова здесь, засоряет их религию и умы великих христианских мыслителей.

Но, давайте честно, не было тут никакой хитрости греков, а, пожалуй, тут стоит говорить о величайшей психологической технологии, когда-либо созданной их цивилизацией. Тут стоит вспомнить, что сами троянцы решили укатить в свой город конский дар, оставленный их недругами, даже несмотря на предупреждения Лаокоона о ловушке.

В этом контексте интересно порассуждать о неизвестном авторе, написавшем 14 фальшивых писем Сенеки и Святого Павла. Приходит на ум личность, погруженная в оба мира. Христиане проповедовали ему о том, что стоики отдалят его от Господа, однако, он нашел столько разумных советов и поддержки в идеях стоиков, что не смог бы вынести потерю для следующих поколений такого сокровища. Ему нужно было как-то уберечь эту мудрость. За этим-то он и написал эти письма. И над всем этим он старался, пока другие держались от стоиков на расстоянии.

Итак, стены христианского мира, в конечном счете, пали не под ударами хитрых недругов. “Троянские книги” занесла в стан доброжелательная пятая колонна с верностью на две стороны. Они не желали лишать себя ценного, и как только их братья-пуритане забыли греческий язык и уже были неспособны читать соответствующие тексты, сделать что-либо для ограничения идей стоицизма было уже, по сути, невозможно.

Были ли это смешение правильным или нет, это уже решать теологам. И все же, нельзя не признать, что оно сформировало умы Средневековья на долгие столетия, укрепив их пред лицом ненастья, насытив их важными идеями и дав христианству молоко, на котором оно могло бы взрастить свои лучших людей.

И, как мне кажется, уместным будет сказать, что внедрение Боэцием идей Стои в контекст Средних Веков и та роль, которую он сыграл были ключевыми. Он был, пожалуй, самым важным участником пятой колонны и в последние дни античности показал, чего стоит соединение идей христианства и стоицизма. Он был влеком добродетелью и совестью в борьбе с произволом и коррупцией. В этой борьбе он и лишился жизни, претерпев ужасающую казнь.

Судили бы его древние стоики, или средневековые мыслители, или рыцари, я думаю, все бы они согласились с тем, что он поступил правильно.