«Санаторий»

Глава 1

Дверь, прогибаясь, горестно застонала, когда Игорь толкнул лом. Черная щель, откуда тянуло многолетней сыростью, немного увеличилась. Он кашлянул и направил в темноту желтый луч старенького фонаря. Ничего не видно. Даже замка, с которым он тут войну ведет, и того не видать. Час уже с ним борется. И ведь заперли на совесть, не поскупились, а значит, там может быть чего-нибудь такое… А может и не быть. Опять галеты армейские или тушенка… Вздутая.

Игорь отлип глазом от щели, выключил фонарь, положил его в один из многочисленных карманов куртки, затем вздохнул, прислонился к стене и уперся взглядом в пол. Из маленького окошка лестничной площадки тихо струился поток бледного света, еле-еле вырисовывающего очертания подвала. Не хочется здесь шуметь. И вещи двигать тоже, тем более ломать. Не по себе ведь это — быть единственным, кто может тут подобными вещами заниматься: ходить, пыль собирать, траву мять или вот, двери выламывать…

Устало сев на ступеньку, Игорь склонил голову набок и подпер ее кулаком, одетым в строительную перчатку. Все бы сейчас отдал за стакан молока, подумал он. Холодного такого, пенистого, чтобы прям из трехлитровой банки, рано утром, пока все спят и только холодильник неодобрительно гудит, а потом наружу сразу: вдыхая туман, босиком побежать через лес, гудящий от пения птиц, прямиком на озеро, и без задней мысли, с разбегу, чтоб больно было, камнем в него, с головой, себя не жалея… Эх! Жизнь тогда, пока бревном в воде лежишь, осязаемой какой-то становится, целенаправленной и не нуждающейся в мучительных размышлениях…

Игорь вытер нос, чесавшийся от сырости. Черт с ней, с банкой, за кипяток со сгущенкой душу бы продал, подумал он и с надеждой глянул на покоробленную им дверь. Как же она изнутри-то заперта? Игорь уже успел обойти все здание вокруг, осмотрел все стены, и никакого прохода на склад снаружи не нашел, а значит, кто-то себя в нем запер. На висячий замок. Зачем, спрашивается? Допускается, конечно, что внутри есть какой-нибудь подземный ход, но это маловероятно. Здание для такого неподходящее: кому нужен тоннель в подвал гастронома? Хотя здесь и не такое бывает… Игорь судорожно вспомнил районы с замурованными наглухо хрущевками, огромные пожарные части, сгоревшие дотла, библиотеки, заполненные лишь корешками от книг, и пустые детские сады. Вообще пустые. Голые бетонные стены: даже батарей и штукатурки нет…

Он вдруг заметил, что засыпает. Игорь резко мотнул головой, отгоняя сон, и достал из еще одного кармана куртки увесистый, громко тикающий будильник с разбитым стеклом. Почти семь. Все, баста, решил он. Заканчиваю с этой треклятой дверью — и к Реке. Три дня тут через пыль пробираюсь, можно и отдохнуть. Помыться наконец. Игорь встал, еще раз мотнул головой, вытряхнув из нее тягучую меланхолию, хрустнул спиной и всем телом, со злостью, чтоб окончательно проснуться, толкнул лом. Раздался ужасный скрежет, затем оглушительный хлопок, многократно отразившийся от стен подвала, и дверь с грохотом распахнулась. Арматура со звоном упала на пол, а Игорь с глупым видом, хлопая глазами, начал двигать челюстью и щупать уши. В них что-то надрывисто пищало, натягивая барабанные перепонки. Проснулся...

Шум постепенно утихал. Игорь, продолжая выделывать замысловатые движения челюстью, надел строительные очки и натянул на лицо какую-то грязную тряпку, защищаясь от волны пыли, хлынувшей из дверного проема, а затем включил фонарь. На полу лежал лопнувший от его толчка ржавый, но увесистый замок. Победа, подумал Игорь и вошел внутрь.

Склад, собственно, как склад — ничего особенного. Ни баррикад, ни скелетов тех несчастных, которые могли здесь от чего-то прятаться, ни загадочных подземных ходов — ничего, что могло объяснить, почему он мог быть заперт изнутри. Игорь, не утруждая себя размышлениями по этому поводу, тут же начал осматриваться. Повсюду на деревянных стеллажах, уже гнилых от сырости, ровными стопками лежали консервы. Красивыми такими стопками, стройными, видно, что человек старался, укладывал, место экономил. Все рыба и тушенка, рыба и тушенка...

Игорь с ядовитой злостью смотрел на эту красоту, выискивая хоть что-то стоящее. Луч фонаря здесь еле-еле пробивался сквозь тяжелую, оседавшую на маске сырость и многослойную пыль. Вдруг под лучом фонаря блеснуло несколько пакетов. Рис! Выходит, не зря мучился, обрадовался Игорь. Иди-ка сюда, родной, я из тебя такое сделаю... Он достал один из пакетов с верхней полки и стал внимательно осматривать. Целый. И остальные тоже. Чудо наяву. Он второй раз осмотрел все стеллажи, с наслаждением разбазаривая аккуратные стопки консервов и выламывая арматурой полки, но ничего интересного не нашел, поэтому взял в придачу к рису несколько банок ананасового сока, отсыревшую упаковку грузинского чая и вернулся к лестнице.

А теперь самое интересное. Игорь открыл свой потертый, взбухший от поклажи армейский рюкзак и начал думать, чем бы таким ненужным пожертвовать, чтобы уместить туда награбленное. Проблема заключалась в том, что ничего «ненужного» не было: двое «Зенитов», горстка объективов к ним, магнитофон «Маяк», обмотанная в простыню «Ивица», кинокамера «Спорт», «Шилялис» с разбитым экраном, «Денди», несколько штук радио — все было сломано, но дорого сердцу, в котором теплилась надежда хоть когда-нибудь взяться за ремонт. В двух других, наплечных сумках, содержимое которых не рассматривалось, лежало только самое необходимое: вода, газовая горелка, чайник, инструменты, паяльный набор (очень хороший!), мыло, тазик для стирки, кастрюля и т. д. Прибавьте к этому еще книги, батарейки, всякую электронику, бобины, пленку, одежду и несколько уже вскрытых армейских пайков. Поклажа выходит немалая.

Вот теперь Игорь стоял перед ней и размышлял. Ему было совершенно ясно, что большинство вещей можно спокойно выкинуть и что надо хоть как-то бороться с внутренним Плюшкиным, но он ничего не мог с собой поделать — жалко. Стиснув зубы и намеренно разозлившись, Игорь все же вынул из рюкзака увесистый фильмоскоп и один из фотоаппаратов, положил вместо них хабар и снова грустно уселся на ступеньку. Зато наемся до отвала, подумал он и с какой-то печалью стал рассматривать разбазаренный им склад. Внутри все перемешано с пылью и сыростью, дверь раскурочена, замок по-варварски разбит. Нехорошо это все-таки. Пришел, сломал, разворошил, забрал чего хотел и ушел как ни в чем не бывало. Что-то в этом неправильное есть. Игорь шмыгнул носом, встал, взвалил на себя груз, прикрыл как мог убитую им дверь и пошел наверх.

Несмотря на то, что Игорь предупредительно зажмурился, выходя наружу, в глазах у него все равно потемнело, и он резко остановился, судорожно моргая. Еще не вечерело. Правда, понять это сразу трудно: днем в Городе всегда одинаково тускло. Солнечный свет, пробиваясь сквозь тонкое и высокое полотно серых облаков, застилающих небо, окрашивался в такой же блеклый оттенок, способный лишь освещать, а не согревать. И здесь почти все было такого цвета: подъезды, дома, когда-то красочные мозаики на них, разбитые и заржавевшие от времени автомобили, детские площадки, рекламные щиты, даже редкие пучки травы имели какую-то мутную примесь — все давно выцвело, впитав пыль. Деревьев и кустов же вообще не было, торчал иногда только где-нибудь ствол давно уже мертвой, обглоданной липы. На таком однообразном фоне только Игорь в своей бежевой куртке и синих джинсах хоть как-то выделялся. И тишина. Ни птиц, ни криков детей, ни шума машин — ничего, что составляло бы жизнь любого города. Чихнуть страшно. Только здешний ветер, имевший обычно большую силу, иногда страшно завывал, гоняя мусор в переулках и подворотнях. Но сейчас его не было совсем, поэтому Игорь с облегчением снял маску и очки.

Если окинуть взглядом все вокруг, то вплоть до самого горизонта будут выситься панельные, опутанные проводами многоэтажки, своей многочисленностью похожие на соты — нечем даже глазу зацепиться, иногда только мелькнет где-то в просвете домов телевышка. Архитектурный коммунизм возымел здесь когда-то свое торжество: за полторы долгие недели кроме типовых микрорайонов, застроенных всеми удобствами, нужными для любого гражданина и его семьи, Игорь пока ничего другого не встречал. Хотя совсем одинаковыми их назвать нельзя. Каждый чем-то да отличается, и отличие это обычно было емко отражено в его названии. Больше всего запомнились: «Научный», в котором Игорь провел четыре дня, изучая огромный научный комплекс, в большинство зданий которого он так и не смог попасть, и сдерживая себя, чтобы не утащить с собой какие-нибудь реактивы или приборы, «Атомный», имевший, очевидно, атомную станцию (Игорь обошел весь этот район по кругу, боясь облучиться), «Книжный» — в нем как раз была та странная центральная библиотека, наполненная только корешками от книг, «Армейский» — по сути военный городок, почему-то заминированный по всему периметру (Игорь не рискнул), и еще огромное количество районов, названных в честь какого-то писателя или ученого, или просто исторического события и имеющих по этому поводу музей, иногда мемориал. В общем, не все так скучно, бывает даже познавательно. Игорь много раз пытался найти карту Города, но если и находил, то она была кем-то перечеркнутая, разорванная или, как чаще всего бывало, пыльная и ветхая до такой степени, что рассыпалась в руках. Сейчас же он добрался до «Источника»: здесь когда-то был минеральный родник, который местные жители красиво обустроили, но теперь он, к огромному сожалению Игоря, любившего всякие «Нарзаны», иссяк и обвалился.Вот так и наблюдал он долгие полторы недели, беспрерывно продвигаясь наугад куда-то на юг, как каждый день вдалеке, на востоке, за девятиэтажками скрывается мутное очертание солнца, которое, даже заходя, оставалось таким же бесцветным.

А на западе — Река. Последние три дня Игорь старался идти ровно по прямой, параллельно ей, но он явно отклонился, и топать теперь придется дольше, чем хотелось бы. Все из-за этих желтых знаков: они уводили его все глубже и глубже в Город и все дальше от Реки. А без нее ведь никак. Воду-то где брать? Да и рехнуться тут можно, без Реки-то. Несколько дней всего здесь пробирается, а тоска уже петлю на шею вяжет...Игорь, привыкнув к свету, подтянул рюкзак и сумки, расположив их под ходьбу, поправил ботинки, солидно отяжелевшие от впитавшейся пыли, и начал шаг.

Именно начал: размеренно ступая, не теряя лишних сил, расположив удобно руки на лямках рюкзака и постепенно переходя на ритм, в котором он бы уже не думал об усталости и ноги сами бы делали свое дело, не занимая голову. А вот с ней-то все было сложнее: надо же о чем-то думать, пока идёшь, и процесс этот, размышления, обычно его рассудку был неподвластен и шел сам по себе. Нет, Игорь, разумеется, мог по собственному желанию оборвать какую-нибудь мысль или идею, но само ее возникновение, а главное, развитие, он контролировать никак не мог. Ход логики опережал любые желания, открывая правду, до боли неприятную и честную, выставляя ее на показ совести прежде, чем Игорь сообразит, что думал вовсе не туда, куда ему хотелось.

Таким хитрым образом его голову постепенно заполняли мысли о прошлом, о людях, которые, наверное, уже просто не способны вспомнить о нем, а главное, самое мучительное — о той жизни. Правильно ли он ее тогда жил, не зря ли? Для начала, что значит правильно? Впрочем, нет, достаточно лишь знать, как неправильно, а это и ребенку совершенно ясно. Очевидно, у меня не вышло, размышлял Игорь. Во-первых, я даже и не жил, а существовал. Во-вторых, и существовал я к тому же очень плохо. По-скотски. Ведь нет хуже положения, когда сознаешь, что существуешь, и в это время же признаешь, что слаб и глуп для настоящей жизни, и потому бездействуешь. Следовательно, все это я в полной мере заслужил…

Такое признание, к которому он пришел на четвертый день, вышло честное, тем более правдивое. Но что дальше? Пыль-то под ногами все так же поднимается, разум-то занять надо, и явно не будущим — оно здесь до скуки предсказуемо, и явно не мечтами — простое понимание их роковой несбыточности тут же приводит в отчаяние, поэтому вновь приходится, даже после неприятной правды, от безделья невольно думать, а как надо было, чтобы все же правильно вышло. Из раза в раз вспоминать ошибки, исправлять их, воображать, предполагать лучшие исходы — жить ими, своими ошибками, просто от скуки, без капли сожаления о содеянном... При этом Игорь осознавал, что, может, и впрямь заслужил, но теперь-то к чему эти муки? Здесь уже ничего не поменяешь… Так и идешь: шаг за шагом, а в голове болезненный закрученный вихрь из вымышленных сцен и лиц, которым давно безразлично до тебя… Может, все это — юношеский максимализм, который Игорь тоже допускал, но даже если так, то что проку?..

Пока разум был занят чем-то бесполезным, глаза его постоянно осматривали местность в поисках прохода, чего-нибудь интересного, а главное — желтых знаков. Он впервые увидел их неделю назад на одном из обычных, ничем не примечательных домов. Яркой, еще свежей желтой краской на нем была нарисована стрелка, указывающая на север. Когда он впервые за пять дней полного отчаяния в первый раз увидел что-то не серого цвета, да еще сделанное чьей-то рукой совсем недавно, то у него от радости ноги подкосились. Как минимум здесь есть хоть один живой человек. Понимаете? Че-ло-век. Не ты, не твоя совесть, а совершенно иная личность, со своим разумом, внутренним миром, который ты никогда, как бы ни старался, никогда не сможешь понять, а значит, можешь познавать бесконечно... Разве не в этом весь интерес, вся суть? Пусть он будет хоть сволочью последней или скучным до скрежета в зубах, но ведь полу даже срок забыть о себе и попробовать представить, что творится в голове у другого человека, раз уж у себя самого такой кавардак. В те пять дней Игорь, еще не свыкшийся со своим одиночеством, был готов все отдать, лишь бы получить возможность заглушить свои истертые мысли чужими, незнакомыми... А затем он стал встречать такие знаки почти в каждом районе, сразу на нескольких домах, и слепо следовал им, оберегая свою маленькую надежду на лучший исход, лишний раз ее поэтому не трогая.