В поисках Миядзаки. Тоторо, или Маленькие радости бытия

Продолжаем. Одно из не самых очевидных и трогающих достоинств «Тоторо» – то, как используется здесь чувство места.

И речь не просто о роскошных пейзажах, о пасторальной идиллии Японии образца 50-ых. Важно то, как и какие уголки показывает нам Миядзаки, превращая их в главный сюжетный элемент.

При въезде в новый дом Мэй и Сацуки исследуют каждую мелочь, от журчащей под мостом речушки до пустого (но не совсем) чердака. Восторг первооткрывателя по отношению к любому предмету, к любому обыденнейшему пространству – краеугольное отличие детей и поэтов, тех, кто видит больше и дальше формы. Для таких людей дырявое ведерко во дворе или пустая бутылка, приютившаяся в тени под домом, – настоящие сокровища, чудо из чудес. Именно с них начинается поэзия детства и тайнобытия, воспеваемая в «Тоторо», и важна она ничуть не меньше. Большой мохнатый сюрприз, спящий в основании леса, не сможет удивить того, кого не удивляют тропинки и головастики, тишина пустующих комнат и обещания летнего денька.

Поэтому и лучшая сцена фильма – встреча с Тоторо на остановке – не состоялась бы во всем волшебстве без создания всего ощущения. Ощущения ожидания и вечера, дождливого уюта, смешанного с тревогой и необъяснимым трепетом. От пустой остановки и уходящей во тьму дороги, от соседства древнего алтаря и цитадели незримого леса. Столь же повседневных, как круги на лужах или свет одинокого фонаря, как скучный путь неторопливой лягушки или прибытие редкого автобуса.

Правильно рассудить об этом сможет лишь взрослый, но правильно почувствовать – только ребенок. И те, и другие сосуществуют в этой реальности, и каждый по-своему прав. Но очевидно, что именно детское видение, детская психология переданы здесь с упоительной бытовой достоверностью. Упоительные повороты игры и фантазии, родившиеся из знания ужаса, боли реальности, от которых хочется защитить – и выходит. В пространстве этого фильма ты чувствуешь себя как дома, знаешь, что помощь придет. Что страх потерять маму или сестренку – временный и мнимый, не имеющий в этом краю власти.

Грань яви и сна, желанного и действительного преодолевается здесь с естественным и дружелюбным изяществом. Все вроде прямолинейно, с подмигиваниями, но оставляет свободу восприятию. Для которого отец и хозяин леса в равной степени реальны, как части единой вселенной. В ней нечто большое и кажущееся неподъемным способно парить, покачиваться на ветвях, а нечто неизведанное, на первый взгляд дикое – становиться другом и защитником.

Все разом органично и причудливо, и весело и жутко («У меня был страшный и чудесный день» пишет Сацуки в письме маме). И главный виновник торжества – конечно же, он, местный Том Бомбадил, с его божественно-чудаческой легкостью и воздушно-угловатым юмором.

Немного найдется в анимации удач, равных этому образу. Простейшему как мягкая игрушка и неуловимому как все неотмирное, истинно сказочное, далекое и самое близкое.

Идеальное детское кино, до которого еще надо дорасти.

И кадры.