Начал писать роман и решил поделиться первыми главами

Привет, DTF!

Я начал писать роман и решил поделиться тут первыми главами.

«Моя мать — Гитлер» — постмодернистский роман о взрослении и необратимости судьбы. Прочитав его, вы узнаете, кто в действительности творит историю и возможно ли установить диктаторский режим в отдельно взятом садоводстве.

Почему я решил написать эту книгу? Во-первых, основная идея возникла у меня очень давно. Сначала это был материал для стендапа, потом я пытался на его основе создать сценарий, и вот наконец эта история трансформировалась в прозу. Во-вторых, люди вокруг меня движутся навстречу своей мечте. Кто-то бросает престижную работу и открывает салон для стрижки собак, кто-то, совмещая работу в IT, пробует себя в профессиональной озвучке фильмов. Такие истории очень мотивируют, и я думаю, что еще один начинающий писатель никому точно не повредит, а, возможно, и сподвигнет кого-то к новым свершениям.

Роман находится в процессе написания. Здесь будет опубликован черновой ознакомительный фрагмент.

Буду очень благодарен за ваши реакции и впечатления.

Начал писать роман и решил поделиться первыми главами

Глава 1. Сентябрьская кампания

Гавриил совершенно не помнил своего детства. Все его более-менее достоверные воспоминания начинаются 1 сентября 19ХX года, когда он пошел в первый класс. Он вроде бы помнил как ходил в детский сад, своих дворовых друзей и домашних животных, но все эти воспоминания сохранились в его голове как сильно выцветшая акварель: формы нечёткие, цвет и края размылись.

Единственными материальными доказательствами его дошкольного существования были свидетельство о рождении и три фотографии красно-коричневого цвета, сделанные, когда ему было 4 года или около того.

Но было у него одно воспоминание из детства, которое иногда прояснялось, как будто кто-то ненадолго протирал запотевшее стекло. В остальное время оно существовало где-то рядом, но без формы и подробностей. В этом воспоминании отец уходил из семьи. Он уходил сам или его уход был решением матери — это каждый раз оставалось неясным. Маленький Гаврик пытался надеть на себя всю свою одежду сразу. Футболки, рубашки, штаны, свитера, куртку. Получалась тяжёлая, нелепая броня, в которой трудно было двигаться, но зато казалось, что так можно будет уйти вместе с отцом, куда бы тот ни шёл. Мать смотрела на него — строго, без колебаний, таким взглядом, который не оставляет вариантов. Он замирал под этим взглядом и переставал двигаться. Он оставался. Отец уходил.

Тут, пожалуй, нужно сказать несколько слов о матери Гавриила, потому что без этого многое будет выглядеть либо преувеличением, либо недосказанностью.

Если говорить прямо, без оговорок, — она была Гитлером. Не «как Гитлер», не «похожа на Гитлера», а настоящим Адольфом Гитлером.

На потрепанном дачном календаре 1 сентября 20ХХ года. Гавриил держал в руках фотографию с первой школьной линейки: голубой костюм, белая рубашка, букет в руках, на голове — карнавальный ободок с «усиками» пчёлки. Он закрыл альбом, из сада раздался знакомый строгий голос Гитлера:

— Гавриил, подойди и помоги мне, пожалуйста. Он вышел в сад и увидел как Гитлер стоит и возится с чем-то у забора, разделяющим границу их и соседского участка.
— Сейчас я мог бы проводить время с одногруппниками или просто томиться на работе, — пробормотал он, — чем это так мерзко пахнет?
— Ты еще успеешь наобщаться со своими одногруппниками, а на работе я предупредила, что тебя несколько дней не будет. Сейчас есть дела намного важнее! Поэтому ты здесь!

По мнению Гавриила, работать вместе с родственниками было сомнительным удовольствием. Вдвойне сомнительное удовольствие быть любимым архитектором Адольфа Гитлера. У его матери было собственное архитектурное бюро, в котором Гавриил и работал на полставки, совмещая трудовую деятельность с очным обучением в архитектурно-строительном университете. Он выполнял заказы на незначительную перестройку некоторых объектов, а в свободное время смотрел на рабочем компьютере фильмы, сериалы и аниме.

Работа в бюро была сложным сочетанием плюсов и минусов. С одной стороны, это значило быть под прицелом оценок и распоряжений Гитлера. С другой, это обеспечивало его карманными деньгами и давало опыт архитектурной практики.

В университете Гавриил выбивал у преподавателей всякого рода поблажки, уговаривал поставить ему оценки получше или закрыть глаза на прогулы говоря: «Ну войдите в положение, я же совмещаю учёбу и работу». А в архитектурном бюро он говорил: «Ну войдите в положение, я же совмещаю работу и учёбу». В итоге получалось мастерски сводить занятия с работой, чтобы два этих параллельных потока не пересеклись, а освободившиеся рабочее и учебное время посвятить походам в кафе вместе с симпатичными боевыми подругами по университету.

— А делать что нужно? — спросил Гавриил, прикрывая нос футболкой. — Бери вот этих из мешка, надевай на них мундиры. Половину забрасывай за забор на участок соседа, а вторую половину оставь здесь.
«Вот этими» оказались несколько дохлых кошек. Гавриил не мог представить где Гитлер раздобыл для них маленькие военные мундиры.
— Давай быстрее, скоро должен вернуться сосед.

Когда-то давно сосед присвоил себе спорную территорию, прилегающую к участку Гитлера, и оградил свои владения забором. Сосед и его забор были постоянным напоминанием о поражении и понесённых территориальных потерях.

Вечером того же дня на общем собрании СНТ «Солнышко» Гитлер обратился к участникам: — Я более не вижу готовности со стороны господина Новака вести с нами серьёзные переговоры… Этой ночью произошёл серьезный инцидент. Поэтому я решила говорить с господином Новаком на том же языке, на каком он разговаривал со мной в последние месяцы. Господин Новак разводит на территории СНТ ужасную антисанитарию и проявляет явные признаки безумия. Сегодня ночью господин Новак забросал территорию моего участка трупами дохлых кошек. С 5:45 утра я была вынуждена разбираться с этой мерзостью… Я буду продолжать эту борьбу, неважно против кого, до тех пор, пока не будет обеспечена безопасность моего участка и его права.

Так Гавриил стал соучастником военного преступления, а эти дохлые кошки были первыми жертвами вторжения Гитлера на соседскую территорию.

Глава 2. Иди и смотри

Маленький Гаврик любил поздно вечером проникнуть в родительскую комнату, чтобы тайком посмотреть телевизор. Обычно родители к этому времени уже крепко спали, а телевизор негромко работал до самого утра. Это было устоявшимся семейным ритуалом. Стоило кому-то выключить телевизор или переключить на другой канал и родители моментально просыпались. Работающий телевизор охранял их сон и приманивал Гавриила к себе и наполнял энергией и бодростью.

Больше всего маленькому Гавриилу нравились фильмы о войне. Он не очень следил за сюжетом, ему больше нравилась общая атмосфера этих фильмов: военная форма и техника, солдаты идущие в атаку, взрывы, кадры военных хроник. Особенно сильное впечатление на Гавриила производила музыка из фильмов и харизма героев. Не вникая в детали повествования он интуитивно чувствовал притягательность и магнетизм ярких персонажей. Он наблюдал за игрой актеров подобно далёким от искусства посетителям музея, которые теряют дар речи от восхищения при виде на шедевра. Гавриил старался походить на них и запоминал их фразы.

Родители не знали об этих ночных киносеансах. Несколько раз Гавриил вызывал у них искреннее удивление, когда отвечал цитатой из какого-нибудь фильма. Однажды он попросил всех выйти из гостиной, чтобы взрослые не мешали ему рисовать и обратился к кошке: «Мурка, а вас попрошу остаться». Отец с матерью допытывались, где он слышал такие слова. Он отвечал: «В детском саду так говорят ребята». После парочки таких допросов и просмотра фильма «Щит и меч», Гавриил стал осторожнее и старался больше не провоцировать домашних.

В очередной раз Гавриил пробрался в родительскую комнату. На экране телевизора уже шёл фильм. Два ребёнка смотрели вверх на самолет, камера отдаляется, потом крупными буквами появилось название: ИДИ И СМОТРИ.

Чем дольше Гавриил смотрел фильм, тем сильнее всё вокруг расплывалось, теряло форму и погружалось в густой туман. Всё вокруг исчезло, больше не было комнаты и родителей. Четким было только изображение и звук телевизора. С каждой новой сценой его заполнял ужас от увиденного. Ему захотелось кричать, но он совершенно не чувствовал своего рта, он тоже растворился в тумане. Тело его совершенно не слушалось. На экране телевизора остались только помехи, а из динамика доносится звук жестяного барабана. В пространстве, в котором оказался маленький Гаврик становилось все темнее и холоднее, густой туман проникал всё глубже и глубже. Затем исчез и он сам.

Очнувшись, Гавриил услышал выстрелы. На экране телевизора друг друга сменяют кадры кинохроники. Звучат какие-то марши. Выстрелы продолжаются, пока на экране не появляется младенческий портрет с матерью. Гавриил с лицом искажённым ужасом выключает телевизор и выбегает из комнаты. Мать проснулась и вскочила в кровати, посмотрела куда-то в темноту, затем легла на подушку и через какое-то время снова уснула.

Утром всё было по-прежнему, но как будто немного размыто. Гавриил поделился этим своим новым ощущением с родителями и они повели его окулисту. Очки носить не пришлось, но врач велел ограничить просмотр телевизора, ночные сеансы тоже прекратились сами собой. Мир для него стал выглядеть иначе: прошлое и будущее — как сильно выцветшая акварель.

Глава 3. Молниеносная война

Захват спорной территории и участка соседа продолжался немногим более месяца. За этим последовал стремительный захват других территорий садоводства. Сначала — кусочек, потом — другой.

Гитлер делал всё, чтобы загородная жизнь соседей стала невыносимой. Он устраивал прорывы канализации и водопровода. Мелкие поджоги, чтобы запах горелого держался как постоянный фон. Подбрасывал мёртвых животных у калиток и заборов. Писал заявления, требуя психиатрического освидетельствования тех, кого хотел ослабить. Вызывал полицию за каждой шорох и провоцировал скандалы с рукоприкладством. У него были связи и в психушке, и в полиции. Люди, от которых зависело многое, знали его, и это делало удары точнее.

Он стремительно и безжалостно шёл в наступление, когда кто-то пытался продать участок и сбежать из этого адского паноптикума. Слухи распространялись с той же скоростью, с какой распространяется плесень по старой теплице: потенциальные покупатели боялись подходить близко, чтобы не получить в наследство не только картофель и яблони, но и шумный конфликт. И тогда Гитлер выкупал землю у подавленных соседей за бесценок.

Некоторые жители СНТ добровольно стали союзниками Гитлера. Такими являлись армянин Тученян с окраины садоводства и эксцентричная пожилая пара из Прибалтики — люди, которые не спрашивали о морали, знали цену компромиссу и умели считать выгоду.

К июню единственным серьёзным противником оставался интеллигентный геолог из известного столичного университета. Сама география была союзником профессора. Река окружавшая его участок представляла собой серьёзное естественное препятствие. Дополнительным преимуществом был сын профессора, служивший в воздушно-десантные войсках и имевший привычку внезапно появляться и так же внезапно исчезать. В то время как Гитлер был непобедим на суше, для форсирования такого водного рубежа и организации провокаций требовались силы, которыми захватчики не обладали. Гитлер назвал эту операцию «слишком рискованной».

В итоге, кампания по захвату этого участка обернулась первым серьёзным поражением и означала провал его стратегии. Гитлер был вынужден переключить внимание на территорию соседнего СНТ на востоке, так и не сумев сломить сопротивление профессора.

Жизнь Гавриила текла ровно и почти незаметно. учеба в университете шла как по расписанию, а в бюро крупных заказов не предвиделось. Дни протекали между мелкими правками и бесконечными чашками кофе. В условиях «военного времени» Гавриил получил от Гитлера широкие полномочия и мог не считаться даже с возражениями более опытных коллег. Единственное, чем приходилось заниматься — проект перестройки загородного участка Гитлера. Сотрудники бюро даже ввели в оборот выражение «имперский центр СНТ». Оно стало обозначением общего плана застройки, по которому участок Гитлера должен был быть преобразован в центр всего садоводства.

Гавриил, приезжая с новыми планами перестройки, постепенно заметил, с каким теплом Гитлер относится к этому замыслу. Он часами говорил о земле и камнях так, будто перед ним не просто участок, а карта великой страны. Он мог застыть над планом и сорок минут подряд обсуждать то, как посадить деревья, чтобы тень от клёна падала ровно на беседку. Привычная серьезность и строгость отступала. Он улыбался, нелепо и немного растерянно, мечтательно рассказывал о будущих грандиозных планах:
— Этот участок будет центром садоводства. Сравним разве что с Египтом, Вавилоном или Римом!

После каждого такого обсуждения он обязательно хлопал Гавриила по щеке на прощание. Этот покровительственно-ласкательный жест был единственным способом, которым он умел проявить чувство к близким.

Гавриил возвращался в город. На вечерней дороге почти никого не было. Одиноко мерцали фонари, асфальт блёкло отбрасывал свет фар. В колонках играли Joy Division — тот самый монотонный ритм, который он включал, когда у него было хорошее настроение.

Прожжёные готы недолюбливали его и считали позёром: как можно с улыбкой ходить по университетскому коридору в наушниках и напевать мрачные куплеты Йена Кёртиса? Гавриилу нравилась абстрактность текстов, было так легко проецировать на строки песен собственный жизненный опыт и впечатления. В такие моменты можно было наслаждаться ощущением расфокусировки окружающего его мира, преследующего с самого детства. Был и практичный момент: под такую музыку проще работать, проще заниматься. Но именно Joy Division у него ассоциировались с хорошим настроением. У Гавриила даже было любимое выражение: «Рэп — для будней, пост‑панк — для выходных».

Сейчас слова песни в колонках не просто звучали, они рисовали сцены сталкивающихся машин, обломки образов, ощущение, будто реальность соскальзывает из‑под контроля. Телефон зазвонил, он едва не съехал с дороги. Машина легонько вильнула, он вернул её на свою полосу и выдернул себя из образов играющей песни.

«Мы были на волосок от жизни», — подумал он и улыбнулся, цитата всплыла сама собой.
На экране высветилось имя звонящего. Из трубки раздался ровный и холодный голос.
— Не забудь завтра внести все свежие правки в проект и прислать мне на почту. Приезжать в ближайшее время необязательно, — сказал Гитлер.
— Да, хорошо, — ответил Гавриил и повесил трубку.
Он вернул телефон в карман, сел крепче за руль и снова пустил в колонках тот же самый ритм, который по‑прежнему казался ему признаком того, что всё в порядке.

Глава 4. Живая трансляция

На следующий день Гавриил проснулся ближе к полудню. Встал с кровати, заварил кофе, достал из сумки блокнот с правками по проекту Гитлера и сел за ноутбук. Вчерашнее хорошее настроение полностью растворилось в свете яркого субботнего солнца. Гавриил допил кофе и почувствовал легкий голод, но идти что-то готовить ему не хотелось, на голодный желудок всегда работается лучше. Он открыл проигрыватель и стал выбирать музыку.

Заиграла песня и Гавриил почувствовал будто во всей квартире опустилась ночь, без стука вошла вампирическая тень, сняла обувь в коридоре, аккуратно повесила пальто и села рядом, сделав вид, что она тут по делу. В песне всё тянется, шуршит, поскрипывает, и этот скрип не раздражает, а наоборот, внушает доверие. Мол, да, так и должно быть, мёртвое тоже имеет право на режим дня, на свои привычки, на медленный, но уверенный заход в комнату. Питер Мёрфи поёт так, будто не сообщает сюжет песни, а зачитывает список явлений, с которыми уже ничего не поделаешь. Вампирическая тень не машет чёрным плащом перед лицом, не изображает ужас. Она ведёт себя иначе — показывает, что ужас вполне может быть тихим, вежливым и даже слегка скучающим. Не прыгает из-за шкафа, а медленно прорастает в вещах, как сырость в старом углу, и уже непонятно, то ли песня про смерть, то ли смерть просто воспользовалась песней, чтобы посидеть рядом и не торопиться уходить.

Когда песня доходила до конца, Гавриил запускал её заново, как будто в повторе было что-то полезное. Так он просидел пару часов, пока наконец не выключил музыку на полуслове, отправил рабочие файлы по почте и сразу почувствовал, как в комнате сделалось снова светло, но вместе с этим ещё более тоскливо. Он посмотрел в телефон. Там было новое сообщение от Медведевой.
— Привет, Гаврюша! Ты же сегодня на вечеринку придёшь?
— Привет, Мишутка! Да, обещал же.
— Отлично, а то я уже начала переживать, что ты передумал.
— Не, я помню. Просто немного опоздаю.
— На сколько примерно?
— Думаю, на час-два. Ты же знаешь, что я не люблю приходить к началу всей движухи.
— Ладно, только не пропадай.
— Не пропаду.
— Всё, жду тебя.
— Договорились.
— ^_^

На вечеринку Гавриил сильно опоздал. Он нажал на звонок, дверь открылась, и на него смотрело серьёзное лицо Медведевой.
— И это твои «час-два»?
— Да, это мои «час-два», — с виноватой улыбкой сказал Гавриил. — Это был такой манёвр уклонения. Я же знал, что ты опять решишь меня свести с одной из своих подруг.
— Туше, — Медведева сразу смягчилась, стала обычной, слегка ехидной. — Ладно, проходи. Многие уже разошлись, а мой коварный план, как видишь, не удался. Всё как ты любишь.
Гавриил разулся, повесил куртку и прошёл на кухню, откуда доносилось недовольное бормотание Медведевой. Она пыталась открыть бутылку вина без штопора и уже почти превратила пробку в объект раскопок при помощи ножа.
— До сих пор не обзавелась штопором?, — по дружески подтрунивая спросил Гавриил.
— А ты до сих пор не обзавёлся привычкой приходить вовремя? — не осталась в долгу Медведева.
— Давай сюда.
Он забрал у неё бутылку, вынул из кармана связку ключей и с привычной уверенностью протолкнул пробку длинным ключом, который носил именно для таких случаев.
— Фу, — театрально возмутилась Медведева.
— Это лучше, чем потом пить вино и выплёвывать куски пробки.
— Мой герой, — усмехнулась она. — Ладно, бери вино и иди в гостиную. А мне нужно позвонить родителям и сообщить, что тут всё в порядке и их квартира пока не превратилась в обгоревшие руины. Только, пожалуйста, не надо изображать из себя этакого готического современного рыцаря, окей?
Гавриил наигранно закатил глаза и пошёл в гостиную.

В гостиной играло что-то из плейлиста Мишутки. Какие-то незнакомые ребята бурно спорили о политике, а однокурсницы обсуждали последние университетские сплетни. Свободным оставался только диван, а на нём уже сидела незнакомая девушка. Гавриил опустился рядом. Девушка скользнула по нему взглядом, он предложил вино, она покачала головой и снова ушла куда-то в свои мысли.
Медведева появилась в гостиной, быстро оглядела комнату и почти сразу нашла Гавриила взглядом. Подала ему знак что разговор с родителями сильно затянется, подошла к проигрывателю, поставила другой трек и улыбнулась. В колонках заиграли She Wants Revenge. Гавриил ответил ей благодарным кивком и Медведева вернулась на кухню.

Аня Медведева была лучшей подругой Гавриила. Он не помнил, когда в последний раз звал её по имени, и она не возражала. По-настоящему он называл её только в переписке или в редкие трогательные моменты — «Мишутка», подчёркивая этим суровость нрава и доброту, которая у неё была от природы. В жизни он позволял себе такое редко. Мог получить локтем под ребро, а рука у неё была крепкая, проверено. В отместку она наградила его прозвищем в честь молодого бычка из мультфильма «Каникулы в Простоквашино». Ирония была в том, что он действительно был похож на этого бычка: упрямый, немного нескладный, но в целом добрый.

Они познакомились на первом курсе и с тех пор держались вместе. Университетские Бонни и Клайд, только без ограблений и романтики. Он мрачный, с привычкой отвечать так, будто заранее разочаровался в вопросе, она жизнерадостная, но тоже с хорошей, правильной иронией, без которой, наверное, вообще не выжить.

Их дружба началась с задания по истории искусств. Новый преподаватель задал написать критический отзыв на художественную выставку в местном музее современного искусства. Когда они пришли туда, выяснилось комическое обстоятельство: все работы на выставке принадлежали самому преподавателю. Пока одногруппники старательно сочиняли восторженные тексты, они прошлись по экспозиции так, как обычно проходят по свежему асфальту тяжёлым катком — без жалости и с некоторым удовольствием. Они зачитывали свою работу последними и с каждым предложением глаза преподавателя наливались кровью, а кулаки сжимались в приступе бессильной злобы.
Наконец, немного отдышавшись, он спросил:
— А что, если я скажу вам, что все работы на выставке были мои? — Тогда ничего существенного в нашем мнении не должно измениться, — ответили Аня и Гавриил одновременно, даже не переглянувшись. После этого преподаватель пообещал им серьезные проблемы, особенно со сдачей его предмета, и какое-то время действительно делал всё возможное, чтобы вставлять палки в колёса. Но долго это не продлилось, вскоре он исчез с кафедры, не выдержав такого унижения.

Общие друзья и знакомые были уверены, что они встречаются тайно. И сами они способствовали распространению этих слухов — своим тёплым, свободным общением, в котором со стороны легко было увидеть не только дружбу. Несколько раз всё действительно подходило вплотную к той границе, за которой уже начиналось бы что-то другое, но Гавриил каждый раз останавливался в последний момент. Ему нравилось дружить с Медведвевой. Слишком нравилось. Он боялся, что если они переведут всё в роман, то вместе с этим исчезнет лёгкость общения и привычная идиллия, а сам воздух между ними станет другим. Всё, что есть, рано или поздно заканчивается, мрачно думал он, а так — закончится ещё быстрее. Когда у Медведевой появлялись новые ухажёры, Гавриил чувствовал внутри короткие и стыдные уколы ревности. Но это была скорее братское чувство, когда тревожишься не за себя, а за дорогого человека, чтобы рядом с ним не оказался какой-нибудь мутный тип с сомнительными намерениями. Медведева испытывала похожие чувства, наверное, понимала, что между ними давно есть что-то большее, чем простой дружба. Она была готова перейти эту черту — только, по её собственному мнению, делать первый шаг самой означало нарушить собственные принципы. Чтобы привести все эти чувства в равновесие Медведева периодически пыталась свести своего «непутёвого братца» со своими подругами. Конец немного предсказуем, но она не оставляла своих попыток.

— Хорошая песня, — сказала девушка, сидевшая рядом.
— А? — Гавриил не сразу понял, что обращаются к нему.
— Хорошая песня, — повторила она.
— Да. Хотя американцы обычно играют пост‑панк как будто по приколу. Такое отношение, будто они могут в любой момент бросить все инструменты и пойти жарить барбекю на заднем дворе. Но это не плохо. В этом что-то есть.
— Забавное сравнение, — девушка улыбнулась.
На секунду между словами и треками повисла тишина, потом проигрыватель запел снова.
— Дина.
— Красивое имя.
— Гавриил.
— Гавриил? — переспросила она.
— Да. Приходится с этим жить. Зато на этом диване собралась отличная ветхозаветная компания.
— С этим не поспоришь, — Дина снова улыбнулась.
Из кухни вернулась Медведева. Она не подходила, осталась в стороне, делая вид, что увлечённо обсуждает последние сплетни, смеётся, бросает быстрые взгляды в сторону дивана. Гавриил понял, что она всё это устроила нарочно, и подумал с почти радостным восхищением: в этот раз она его перехитрила.
— Пост‑панк — отличная музыка, жаль только под неё не потанцуешь, — сказала Дина.
— Вы неверно проинформированы, — ответил Гавриил и поднялся с дивана.
Он прошёл мимо Медведевой.
— Ну ты и чертовка, Мишутка — негромко сказал он.
— Я училась у лучших, — подмигнула она и ткнула его локтем в бок.
Гавриил выбрал нужный диск и поставил песню. С первых аккордов поздний вечер будто сменил оболочку и превратился в радиоприёмник, который ловит волну сразу всего города — вывески магазинов, пустые остановки, чужие голоса, которые уже не различить, и ту нервную дрожь, когда танец выглядит не радостью, а способом не развалиться.
Он вернулся к дивану и протянул Дине руку, приглашая её танцевать. Она согласилась.

Песня будто едет по рельсам из одних только повторов, но эти повторы не усыпляют, а поддевают тебя изнутри, как иголка, забытая в кармане. Ритм шагает, как человек, который делает вид, что ничего не случилось, хотя у него в руках уже дымится проводка. И кажется, что песня не про связь, а песня про помехи в способности быть на связи — с собой, с людьми, с тем, что вообще когда-то называлось жизнью.

Они танцевали вдвоём, а из динамиков вырывалось: Dance, dance, dance, dance, dance, to the radio.

Когда вечеринка подошла к концу и последние гости начали расходиться, Медведева сделала всё, чтобы Гавриил и Дина ушли вместе. И у неё это получилось. Они ещё поговорили на улице, пока ждали такси, и воздух уже был ночной, прохладный, почти трезвый. Гавриил посадил Дину в машину и она поблагодарила его за приятный вечер.

Потом он пошёл домой пешком. Музыка давно уже не играла, но внутри у него держалось странное чувство, будто всё на месте и не грозит распасться. Мир вокруг казался чуть чётче обычного, как будто кто-то незаметно подкрутил фокус.

Продолжение следует...

Спасибо за внимание!

33