Лимстим Питон - Жрец Ратмы

К своим годам Лимстим Питон обрыг и обрюзг, пытаясь как следует разговеться в своем собственном, отстроенном на скромные пожертвования редких прихожан, храме.

Говеть выходило посредственно. То кура недожарена, то персики недоспели, а то и вообще — принесут гречу. Приходилось отпиваться желудочным киселем.

И всё вроде бы текло междуножно, своим чередом, так сказать, прело и стабильно, пока однажды не произошел зажим. Это был не тот кишечный зажим, к которому все привыкли. Это был прорыв. Классовый прорыв Питона. Класс трещал по жопному шву, расходился, растекался. Лимстима Питона корёжило, колбасило и трясло. Он носился по приходу, рычал, бегал на четвереньках, тяжело дышал, краснел и бледнел.

Стандартная практика фиксации на домен давала трещину. Так. Ещё чарка желудочного киселя. Ещё чарка. Хорошо. Нужна стратегия. Меч? Магия? Как же раздёргивала эта нестабильность! Фрустрировала.

Он вывалился на паперть, уперся руками в колени, и его вырвало грибным отваром прямо на ступени. Ступени зашипели, пошли трещинами — эссенция шла не туда, не в големов, не в проклятия, а в простую человеческую рыготину, и это было оскорбительно. Потому что Лимстим Питон, жрец Ратмы, ученик учеников самого Мендельна... Или стоп. Калана ... да, это и есть Мендельн, ученик нефалема Ратмы. Или Линариана. Или это то же он же. Короче, кто там был сыном Лилит и Инария, создателей Санктуария... Ах, Санктуарий.

Короче. Лимстим Питон никогда не думал, что главная битва в его жизни будет проиграна на фоне вздутия и миазмов. И речь не про взрыв трупа.

Он поднял голову. Небо над Кеджистаном висело серым, выцветшим полотном. Даже, правильнее сказать, ссаной тряпкой. Где-то там, за тучами, сквозь изнанку реальности сочился запах Преисподней — сладковатый, тошнотворный, вязкий. Лимстим знал его. Он нюхал этот запах в костях, в крови, в каждом мертвом теле, которое поднимал на службу. Любил нюхать. Возможно, нюхач. Но сейчас этот запах раздражал. Его было слишком много.

Он вспомнил Ратму. Того, который ушел в неизвестность, чтобы боги не увидели Санктуарий. Вспомнил Харадримов — их сгоревшие башни, их разбитые Камни Души. Тал Раша, который замерз в ледяной пещере с демоном в анальной пробке. Лимстим читал о них в манускриптах, которые пахли плесенью. Он учил учеников, что это — величие. Что это — баланс. Что ради этого стоит просыпаться каждое утро и впускать в себя эссенцию.

Но сейчас, стоя на паперти собственного храма, облеванный и опухший, он чувствовал только одно: он — последняя шестеренка в сломанном механизме, который никто не собирается чинить. Харадримы пали. Тал Раша сгнил. Декард Каин — единственный живой свидетель — бродит где-то по миру, собирая осколки того, что уже не склеить. Где этот старый козлодой? Что ему нужно? И для чего? Чтобы через сто лет новый Архитектор открыл новые врата, и новый герой встал на пороге, и новый жрец Ратмы снова налил себе желудочного киселя, потому что от осознания собственной ничтожности свело желудок?

Лимстим сплюнул. Кровь. Не та, магическая, — простая, десневая, оттого что он давно не чистил зубы.

— Ты смотришь на небо, как будто ждешь ответа, — раздался голос откуда-то справа.

Лимстим дернулся, но не обернулся. Он узнал эту хрипотцу, этот скрипучий, мерзопакостный тембр, который мог принадлежать только одному человеку, который, по идее, уже должен был сдохнуть лет двадцать назад.

— Каин, — выдохнул Питон. — Веришь, нет только о тебе подумал. Жив, курилка!

— Это спорный вопрос, — старик выступил из тени колонны, опираясь на свой вечный посох. — Но я здесь. Всегда вовремя.

Он подошел ближе, остановился рядом. Посмотрел на ступени, на выжженную рвотой плитку, на руки Питона, дрожащие от утренней трясучки.

— Хочешь сказать, что я опустился? — процедил Лимстим Питон вытирая губы рукавом.

— Я хочу сказать, что ты перестал быть человеком, — Каин пожал плечами. — Соскуфился. Оставил расфистовку трупов, пролюбил свою киллер фичу. Потерял вес.

— Вес? — Лимстим резко выпрямился, и в глазах его вспыхнул холодный, голубой огонь — эссенция проснулась, даже против его воли. — Ты расскажешь мне про вес? Ты, который видел, как твои братья умирали за то, во что верили? Да, старая курага, я тут жру персики и обсираюсь на ступенях. И вещу, чтоб ты знал, глубоко за сотку. Где здесь баланс? Где величие?

Каин долго молчал. Ветер шевелил его седые патлы, и в этом движении была та же усталость, что и в теле Лимстима.

— Ты думаешь, Тал Раша умирал с чувством величия? — тихо спросил старик. — Ты думаешь, он знал, что его жертва что-то изменит? Он замерзал, Лимстим. Он кричал от боли, покуда его запечатывали заживо. Он не знал, получится ли. Он просто сделал.

Питон отвернулся. Ему хотелось зарычать, завизжать: "Трепещи, насекомое! Пади ниц! Ибо я - некромант! Астральный кудесник! Порок Древних Богов! Свежеватель разума! И влететь Декарту Каину с вертухи в щи, расфистовать его колченожный труп, сжечь его до костей. Гнать пинками до самого Тристрама. Но внутри не было злости. Была пустота. Та самая пустота, которую жрецы Ратмы заполняют медитацией, ритуалами и молитвой. Только сейчас эта пустота оказалась не подвластна никакой магии.

— Я больше не могу, — выдохнул Лимстим. — Я устал быть этим. Устал держать равновесие, когда оно дерьмовое с обеих сторон. Устал верить. Устал…

Питон запнулся. К горлу подкатил ком.

— Устал быть жрецом, — закончил он — Может, я чернокнижник? Или ассасин?

Каин положил сухую, костлявую ладонь ему на плечо. Она была горячей — неожиданно живой для человека, который столько лет таскал на себе проклятия демонов.

— Тогда перестань быть, — сказал он просто. — И знаешь, что случится, если ты перестанешь? Ничего. Абсолютно ничего. Санктуарий не рухнет. Преисподняя не прорвется. Ты просто перестанешь быть тем, кто мешает этому случиться. И это, Лимстим Питон, и есть твой выбор. Не долг. Не миссия. Просто выбор — быть или не быть тем самым червяком, который точит дерево изнутри, чтобы оно не упало слишком быстро. Всем на тебя насрать.

Питон замер. Слова Каина врезались в его сознание, как костяной клинок — под ребро. Это глубоко. Он посмотрел на свои руки. Бледные. Вздувшиеся вены. Следы крови под ногтями. Он поднимал мертвецов, проклинал врагов, врачевал раны. И все это время он думал, что делает это для баланса. Но сейчас, глядя на свои руки, он понял: он делал это, чтобы не чувствовать пустоты. Чтобы не смотреть правде в глаза.

А правда была проста. Мир не будет спасен. Он не будет побежден. Он будет просто существовать, пока есть кто-то, кто готов существовать в нем. Не ради победы. Ради того, чтобы быть. Ну, если только какой-нибудь дурачок не вставить камень душ себе поглубже в гузно и не пробудит Дьябло или Баала. Тогда, конечно, стоит взять серп, косу, оскопизло и оскопить, так сказать, зло.

Лимстим закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Запах Преисподней смешался с запахом собственного пота, с ароматом старого камня и грибного отвара. И в этом букете вдруг не стало отвращения. Был только факт: вот он, этот мир. Гнилой, вонючий, жестокий. И он, Лимстим Питон — его часть. Не герой. Не святой. Просто старый обрюзгший жрец, который пытается разговеться и не может как следует.

Он Питон открыл глаза и улыбнулся. Улыбка вышла кривой, но доброй

— Завали ты хлебало, старый петух. — сказал Лимстим Питон.

Декарта Каина продудонивали весь вечер.