Репка, мать твою, была не просто репкой. Это был комок земли, сжатый веками отчаяния и пьяных обещаний деда. Он посадил ее, как всегда, под луной, которая светила на него, как на последнего ублюдка в этом дерьме.

"Растет, блядь, репка," - говорил он, потягивая из бутылки, "растет, как моя ненависть к этому миру."

Репка росла. Не то чтобы быстро, но с яростным упорством, словно сама хотела вырваться из этой грязи и плюнуть в лицо судьбе.

Дед, конечно, не помогал. Он пил, ругался, и только иногда, когда пьянка отступала, вспоминал о своей репке. "Давай, блядь, тянись," - говорил он ей, как будто она понимала его язык.

Бабка, старая шлюха с глазами, полными слез и водки, пыталась помочь. Тянула за репку, но та не поддавалась.

"Ты что, сука, не хочешь вылезти?" - кричала она, ее голос был хриплым, как скрипка, прошедшая через ад.

Сын пришел, молодой и крепкий, но даже он не смог вырвать репку из земли. "Мать твою, это же не просто репка," - сказал он, потея и ругаясь.

Внучка, маленькая девочка с глазами, полными надежды, попыталась помочь. Она тянула за репку, но та была слишком сильна.

"Нельзя сдаваться," - сказала она, ее голос был тихим, но твердым. "Мы должны вытащить ее."

И вот, когда все уже отчаялись, пришел Жучка. Не просто собака, а пёс-ублюдок, с глазами, полными злости и жажды крови. Он бросился на репку, укусил ее зубами, и вдруг...

Репка вырвалась из земли.

Все были в шоке. Даже Жучка смотрел на нее с недоумением.

"Вот так," - сказал дед, хмыкнув. "И это все, что мы получили?"

Репка лежала на земле, грязная и потрепанная, но живая. Она была символом их борьбы, их отчаяния, их ненависти к этому миру.

Дед взял репку в руки, посмотрел на нее, и вдруг улыбнулся. "Давай," - сказал он, "поедем домой."