Нейронка или человек?

Раз уж тут чуть ли не ежедневно происходят оживлённые дебаты на тему того, написан очередной лонг нейронкой или нет, я хотел бы проверить, смогут ли отважные ДТФ'еры, покорители многих игровых миров, определить где нейрохрючево, а где текст начинающего писателя (меня), по одинаковым отрывкам художественной литературы?

Вас ждёт два фэнтези-сеттинга и четыре коротких текста: два моих и два переписанных нейронкой "профессионально."

Тяжёлая дверь таверны слегка отворилась с противным громким скрипом. В лицо юной девушки тут же ударил удушающий запах дыма и эля, заставив её поморщиться, заходя внутрь. Дверь с громким хлопком закрылась позади, яркие голубые глаза быстро осматривали обстановку, в то время как трясущиеся руки девушки крепко сжимали свёрток из плотной ткани.

С невысоких потолков захудалой таверны свисали простенькие канделябры, освещающие на удивление большое пространство парой оранжевых кристаллов, окружённых обычными свечами. Плотные клубы табачного дыма под потолком сводили на нет тусклый свет, и пламя свечей вкупе с сиянием кристаллов, скорее нагоняло тоску, чем реально освещало помещение.

Втянув плечи, прижимая свёрток к груди и продолжая осматриваться, девушка медленно зашагала к своей цели — едва заметной лестнице в углу, ведущей на второй этаж. В центре, у барной стойки, сидел бард, распевая песню о драконах под громкий вой пьяниц, что повторяли каждое его слово. За множеством деревянных столиков люди оживлённо болтали после рабочего дня за кружкой эля или сидра.

Смех их разносился по таверне, как гром, смешиваясь с пьяными песнями, образуя оглушающую какофонию звуков. Те же, кто курили, в основном сидели за столиками по краям таверны, в небольших кабинках, — и всё же это никак не мешало их дыму собираться у самого потолка. Улыбчивые официантки в лёгких летних платьях резво разносили еду и напитки, грозно поглядывая на клиентов, что глазели на них слишком уж жадно.

Быстро лавируя между столиками и официантками, девушка озиралась по сторонам, боясь, что её кто-то окликнет, но окружающим будто было и невдомёк о её существовании. Добравшись наконец до лестницы, девушка на мгновение обернулась. Как она и думала — даже хозяин таверны не заметил её возвращения. Тонкие губы искривились в лёгкой, грустной улыбке, и она зашагала по шаткой, скрипучей лестнице.

Добравшись до второго этажа, она глянула на потолок. Даже тут табачный дым струился под потолком, словно морская пена. Недолго думая, она быстро добралась до своей комнаты и, зайдя внутрь, с хлопком закрыла её за собой.

Оперевшись спиной на дверь, плечи девушки наконец расслабились. С тяжёлым вздохом она закрыла глаза и сбросила с плеча тёмно-синюю сумку. Сердце её бешено колотилось, дыхание было спертым от спешки и удушающих запахов, что остались позади.

Тяжёлая дверь таверны отворилась с хриплым скрипом. Девушке в лицо ударил густой, тёплый воздух — смесь табачного дыма, эля и перегретого дерева. Она поморщилась и шагнула внутрь. За её спиной дверь захлопнулась, заглушив уличный шум.

Яркие голубые глаза быстро скользнули по залу. Руки сжимали свёрток, обёрнутый в плотную ткань.

В полумраке свисали канделябры — на цепях, тяжёлые, с кристаллами янтарного света, окружёнными восковыми свечами. Но даже их тусклый свет тонул в серых клубах под потолком. Дым висел плотным одеялом, разбавляя огонь жёлтым налётом и превращая освещение в иллюзию.

Девушка втянула плечи, прижала свёрток к груди и направилась к лестнице в дальнем углу. Сквозь гомон и песни, под вопли подвыпивших голосов, пел бард у стойки — о драконах, как всегда. Вокруг гремели кружки, разговаривали на перебой, смеялись до слёз. Звук был вязким и тяжёлым, словно воздух сам напоился весельем.

По краям зала сидели курильщики — в тени, в полукабинках, но дым их не знал границ: он плыл к потолку, клал лапы на балки и потолочные доски.

Между столами сновали официантки в лёгких платьях — быстрые, деловитые. Они ловко уворачивались от чужих рук, на ходу бросая грозные взгляды слишком уж влюбчивым клиентам.

Девушка пробиралась между ними, стараясь не задеть ничьё внимание. Её не видели. Даже хозяин, стоящий у стойки, не поднял головы.

У лестницы она обернулась. Всё по-прежнему: смех, песни, дым. Никто не заметил возвращения. Она едва заметно улыбнулась — коротко, грустно — и поднялась вверх.

Второй этаж был тише, но не чище. Под потолком дым струился лениво, как пена у морского берега.

Девушка добралась до двери, вошла и плотно закрыла её за собой. Прислонившись к дереву спиной, выдохнула. Плечи опустились.

На миг она закрыла глаза. Сердце билось в груди гулко, дыхание всё ещё было неровным. Она стянула с плеча тёмно-синюю сумку и опустила её на пол.

Я никогда не путешествую по мирам в одиночку. Один из моих мечей всегда со мной.

Соната. Прекрасный и проклятый. Он поёт, когда чувствует жизнь. Шепчет над ростками, у холодных ручьёв. Близ деревень, он читает стихи, в городах, тянет баллады. А в перенаселённых мирах... воет так, что слышно даже сквозь ножны.

В Сеафлисе он ревел.

Я едва ступил на мшистые, сырые болота, ещё за мили до так называемого поселения, как вытащил меч — и гул в голове поднялся такой, что кровь пошла из ушей. Я сразу понял: этот мир слишком жив. Слишком... болотист.

А я ненавижу болота. Их сырость. Их душный, вязкий дух. Зловоние. И паразитов. Особенно паразитов. Они вечно лезут по коже, в уши, под одежду. Я срывал с себя живую дрянь — личинки, змеиные отпрыски, комки с глазами. Болото дышало этим.

Но Сеафлис — не просто болото. Он хуже.

Мерзкая жижа тянулась за горизонт. Поселением называлось то, что на деле оказалось бесконечным рядом гнилых халуп, сцепленных между собой прогнившими настилами. Ни деревни, ни города — только сеть искривлённых хижин, лишённая начала и конца. Лабиринт, который сам не знает, где у него выход.

Я никогда не путешествую по мирам в одиночку. В моих странствиях меня всегда сопровождает один из моих верных мечей - Соната.

Меч настолько прекрасен, насколько и проклят — он напевает когда чувствует жизнь. Тихо шепчет у молодых ростков и холодных ручьёв. Близь деревень читает стихи, в городах, поёт баллады. В густонаселённых мирах же — он воет, что аж слышно сквозь ножны.

В Сеафлисе же — меч ревел.

Ступая по мшистым сырым болотам, ещё за мили от так называемого поселения, я едва вытащил меч и гул в черепе встал такой, что кровь пошла из ушей. Я сразу же понял: этот болотистый мир слишком живой. Слишком... болотист.

А я ненавижу болота. Их сырость, их духоту, их зловонье, и хуже того, паразитов. Особенно этих мерзких паразитов. Жужжат в уши, лезут по шее, под одеждой. Я сдёргивал с себя живое месиво — личинки, змееныши, комья с глазами. Болото дышало этой дрянью.

Но Сеафлис, не просто болото. Он хуже.

Мерзкая жижа тянулись далеко за горизонт, а то, что я так любезно назвал поселением, было бесконечным рядом халуп сцепленных друг с другом гнилыми помостами. Тут не было ни деревень, ни городов, лишь сеть кривых хижин, без начала и конца. Гнилой лабиринт, который сам не знал, где он заканчивается.

Как думаете, вы угадали правильно?

Очень интересно почитать ваши комментарии, догадки и доводы.

Ну и отзывы на сам текст можно, но думаю тут его маловато для какого-то мнения.