«Заговор против человеческой расы»
«Где-то за кулисами жизни есть нечто пагубное, что превращает наш мир в кошмар. Оно существует как вне нас, так и внутри нас».
Это статья — расширенный обзор книги Томаса Лиготти «Заговор против человеческой расы», в то же время — лорный экскурс для моей серии дневников про мои грабли на поприще нарративного дизайна.
Оглавление
___
Дисклеймер
Тема кому-то может показаться чувствительной, поэтому вначале, наверное, стоит обложиться дисклеймерами. Этот пост не просто так опубликован в личном блоге и закрыт плашкой 18+.
Книга «Заговор против человеческой расы» и её обсуждение затрагивают темы депрессии, бессмысленности бытия, антинатализма и всего такого прочего.
Поэтому, если вы находитесь в уязвимом эмоциональном состоянии, переживаете депрессивный эпизод или кризис, прочтение этого материала настоятельно НЕ рекомендуется.
Пару недель назад в мире отмечалась неделя осведомлённости о суициде. Часто эта тема запикивается, для неё придумывают многочисленные эвфемизмы, и для автора контента довольно часто это прямой путь к ограничению его возможностей на площадке.
Однако, вопреки мифам, открытое обсуждение не «внушает» мысль о самоубийстве тем, у кого её не было, но наоборот — снижает уровень табуированности, и что самое важное, именно снижение этого порога табуированности зачастую и даёт страдающему человеку силы и возможности обратиться за помощью.
Поэтому,
- +7(495)989-50-50 — это номер экстренной психологической помощи в РФ.
- 133 — в Республике Беларусь.
- 7333 — в Украине.
Номера работают круглосуточно, анонимны и бесплатны для жителей соответствующих стран.
Если вы в какой-то другой стране, попробуйте найти линки и телефоны здесь: https://findahelpline.com/ru-RU
Короче, обращаться за помощью не зазорно. Иногда бывает нужно поговорить с кем-то, кто не ваш близкий, с тем, у кого есть подготовка именно для подобных разговоров и которого не будет неловко напугать, обидеть или вызвать любую другую нежелательную реакцию.
Введение в «Заговор против человеческой расы»
Основная идея этой книги — пессимизм. Не бытовой пессимизм, в котором стакан наполовину пуст, а скорее как философия, развитие идей Артура Шопенгауэра, Петера Цапффе, Эмиля Чорана, Филиппа Майнлендера и прочих.
Выражаясь языком массового потребления, прочитать «Заговор против человеческой расы» — это всё равно что посмотреть первый сезон «Настоящего детектива», но с одним только Растом Коулом, ещё более измождённым и без оптимистичной концовки. Ник Пиццолатто, шоураннер сериала, перенёс ключевые концепции этой книги в монологи Раста Коула. Шоураннер немного посрезал острые углы, но в общем смысле именно пессимизм Лиготти стал фундаментом для мировоззрения героя.
Поэтому, несмотря на то, что цитаты Раста Коула почти в той же мере достаточно мрачны, как и цитаты Лиготти, а порой даже близки к цитированию слово в слово, иногда я буду приводить именно их, потому что, ну вы понимаете: «Настоящий детектив» — это популярный уважаемый сериал, а «Заговор против человеческой расы» — это уже что-то нишевое, что присутствует где-то на глубоких уровнях интернет-«айсбергов» и постоянно сопровождается слухами о скором запрете. Лиготти, в отличие от Пиццолато, за словом в карман не лезет, у него нет потребности в адаптации книги под массовую аудиторию, а у меня, в свою очередь, нет особого желания попасть в теневой бан.
Так что это за заговор такой?
Лиготти начинает с проблемы сознания, утверждая, что это ошибка эволюции.
Сознание позволило человеку понять, что он смертен и привело его к тому, что вопрос о смысле жизни в принципе ставится, но ответа на него нет: мы живём в бессмысленном мире. Причём этот мир не просто бессмысленен — по выражению Лиготти он ЗЛОВЕЩЕ БЕССМЫСЛЕНЕН (именно так, капсом) и наполнен страданиями. Человек отчаянно пытается не замечать этого, выстраивая в себе защитные механизмы, поддерживая в себе иллюзии свободы воли, индивидуальности, собственного «Я» и ценности жизни. В конечном счёте Лиготти предлагает посмотреть на человека как на марионетку биологических и эволюционных механизмов, которая осознаёт, что является марионеткой, но продолжает играть свою роль.
Отрицая высший смысл, Лиготти отрицает и высшее существо. Следуя дальше Фридриха Ницше, заявляющего о смерти Бога «Мы убили его, я и вы», Лиготти заимствует у Майнлендера метафору создания мира, которая настолько же зловеща, насколько и красива:
Существование, по всей видимости, ужасало Бога. К сожалению, Бог был невосприимчив к эрозии времени. И потому Его единственным способом освободиться от Себя была божественная форма самоубийства.
Покуда Бог существовал как единая сущность вне пространства-времени и материи, Его план самоубийства не мог сработать. Стремясь аннигилировать Свое Единство и получить возможность перехода в небытие, Он расщепил Себя — на манер Большого Взрыва — на сущие во времени фрагменты Вселенной, иначе говоря на те объекты и организмы, которые принялись аккумулироваться тут и там в течении миллиардов лет.
И тогда существование самой Вселенной становится процессом умирания — то что в физике известно как «тепловая смерть Вселенной». Вселенная медленно приближается к тому состоянию, к которому изначально стремилась.
Когда ребёнок впервые узнаёт о своей смертности, он испытывает ужас, большая часть которого подавляется, и воспоминания об этих ощущениях угасают. Человек подавляет этот ужас очень глубоко, поэтому и не испытывает его в полной мере и в большинстве случаев предпочитает не задумываться об этом. Если бы люди продолжали испытывать этот ужас на постоянной основе, они все попросту сошли бы с ума.
Проведём простой мысленный эксперимент. Вспомните или представьте себе ситуацию, когда какой-либо близкий и дорогой вам человек должен был вернуться домой к назначенному времени, а его всё нет, его телефон не отвечает. И вот уже наступает ночь, и даже если на улице не происходит никакой дичи, вы всё равно волнуетесь (Лиготти смог отлично передать это ощущение в своём рассказе «Проказник», кстати). Вы не можете нормально заниматься своими делами, прокручиваете в голове всевозможные риски, например, вы вспоминаете, что этот человек, случалось, уже испытывал проблемы со здоровьем, и сейчас, возможно где-то лежит. Или что его путь пролегал через неблагополучный район. Вы прогоняете все эти тревожные мысли прочь, успокаивая себя тем, что вероятность плохого события крайне мала, и что до сих пор всё было в порядке. «Может просто телефон разрядился, может ещё по каким-то делам задерживается.» Все эти мысли успокаивают вас и позволяют вам относительно спокойно и без истерик продолжать дожидаться возвращения вашего близкого человека.
На глобальном, экзистенциальном уровне этот «космический» ужас подавляется примерно так же. Суть заговора против человеческой расы заключается в тотальном, молчаливом и круглосуточном самоуспокоении и самообмане, к которому человечество принуждено биологией и эволюцией ради сохранения собственного рассудка, «зомбифицируя» себя.
Этот коллективный заговор жестко карает любого, кто пытается его разоблачить. Человек, открыто утверждающий, что жизнь не является абсолютным благом, обычно квалифицируется обществом как «нетакусик», психически больной, депрессивный или человек, которому, так или иначе, нужна либо помощь, либо общественное порицание. Пока индивид способен работать, сохранять оптимизм и продолжать род, его галлюцинации признаются государственной и социальной нормой. Для ребёнка, узнавшего о своей смертности, взрослое окружение и защитные механизмы мозга немедленно запускают процесс «заговора»: подсовываются утешения «это будет очень не скоро» (хотя мы неоднократно можем быть свидетелями смертей детей, посетите хотя бы детский хоспис) или какие-нибудь религиозные мифы. В дополнение к этому защитными механизмами мозга ужас принудительно вытесняется в бессознательное, и новый индивид обучается соблюдать правила коллективной галлюцинации.
В детстве я однажды спросил у мамы, верит ли она в ад – место, довольно ярко запечатленное в моем сознании как абсолют ужаса, каким оно и должно быть в сознании детей-католиков. Она ответила, что не верит в ад после смерти, потому что, согласно её опыту, мы все уже живем в аду.
Я не очень люблю психологизмы и психоисторию, но мне кажется, что этот ответ, которого обычно не ожидаешь от матери, не то чтоб повлиял, но уж точно стал некоей «формулой» последующего творчества Лиготти.
«Зомбификация»
Большинство людей вводят себя в заблуждение, полагая, что существует некий высший замысел — например, религиозный, — или что страдание имеет ценность; именно это поддерживает жалкое и часто мучительное представление под названием человеческое существование в непрерывном, или кажущемся непрерывным, движении, хотя мы знаем, что рано или поздно обречены на исчезновение. В этом, по сути, и состоит положение дел для всех нас.
Лиготти пишет, что сознание преодолело ту грань, до которой оно ещё как-то могло переноситься человечеством без экзистенциального кризиса, и, чтобы уменьшить влияние этой проблемы, человечеству приходится как бы снижать уровень сознания, заглушая в себе это тревожное чувство.
Описывая множество различных способов реализации этого, Цапффе (норвежский философ, которого Лиготти часто цитирует) свел их к четырем основным:
(1) Изоляция. С тем чтобы жить, не обрушиваясь в нисходящую спираль отчаяния, мы изолируем ужасные факты нашего существования, скрывая их в отдаленный уголок нашего сознания. Подобные мысли превращаются в сумасшедших членов нашего семейства, место для которых отводится в подвале, и чье существование мы отрицаем путем заговора молчания.
(2) Анкеровка (Якорение). Чтобы уравновесить наши жизни в бурных водах хаоса, мы тайно договариваемся заякорить их в метафизических и институциональных «истинах» — Боге, Морали, Естественных Законах, Стране, Семье — что наделят нас чувством официальности, авторизованности, подлинности и безопасности пребывания в своих постелях.
(3) Отвлечение. Для чтобы наши умы не отражали ужасы бытия, мы отвлекаем их миром пустяков и знаменательного мусора. Это наиболее работоспособный метод заговора, он используется постоянно и требует только, чтобы люди неотрывно следили за мячом — или своими телевизорами, внешней политикой правительства, научными проектами, карьерой, местом в обществе или вселенной, и т. д.
(4) Сублимация. С тем, чтобы нейтрализовать парализующий ужас перед тем, что может случиться с самыми прочными телами и умами, мы сублимируем наши страхи, выставляя их напоказ. Мыслители и различного сорта художники перерабатывают наиболее деморализующие и нервирующие аспекты нашей повседневности в виде произведений, в которых самые трагические судьбы представлены в виде, подходящем для развлечения. В многословных изложениях эти мыслители и различного сорта художники фабрикуют продукты, обеспечивающие нам спасение от страданий с помощью фиктивного имитационного моделирования, например, трагической драмы или философского выбирания вшей.
За десятки лет до Цапффе до подобных мыслей дошёл и Лев Толстой в своей «Исповеди». Используя другие термины, он описал примерно те же «четыре выхода из того ужасного положения, в котором мы все находимся.» Читал ли Цапффе «Исповедь» Толстого, я не знаю, но сходства между ними больше, чем различий.
Так люди моего разбора четырьмя путями спасаются от ужасного противоречия. Сколько я ни напрягал своего умственного внимания, кроме этих четырёх выходов я не видал ещё иного. Один выход: не понимать того, что жизнь есть бессмыслица, суета и зло и что лучше не жить. Я не мог не знать этого и, когда раз узнал, не мог закрыть на это глаза. Другой выход — пользоваться жизнью такою, какая есть, не думая о будущем. И этого не мог сделать. Я, как Сакиа-Муни, не мог ехать на охоту, когда знал, что есть старость, страдания, смерть. Воображение у меня было слишком живо. Кроме того, я не мог радоваться минутной случайности, кинувшей на мгновение наслаждение на мою долю. Третий выход: поняв, что жизнь есть зло и глупость, прекратить, убить себя. Я понял это, но почему-то всё ещё не убивал себя. Четвёртый выход — жить в положении Соломона, Шопенгауэра — знать, что жизнь есть глупая, сыгранная надо мною шутка, и всё-таки жить, умываться, одеваться, обедать, говорить и даже книжки писать. Это было для меня отвратительно, мучительно, но я оставался в этом положении.
В своё время «Исповедь» не публиковалась. Сентенции Толстого о бессмысленности бытия и его описания суицидальных импульсов власти сочли опасными для общественного порядка.
Пустая карусель
Вслед за погребением праха богов, предполагается, что на кладбище должны будут отправиться понятия народов и этнических общностей. И только после того как будут преодолена верность богам, странам, и семьям, мы сможем надеяться справиться с последним опаснейшим измышлением и фабрикацией — собственным Я.
Поднимая в «Заговоре» вопрос человеческого «Я», Лиготти обращается к работам Томаса Метцингера.
В своей книге «Наука о мозге и миф о своем Я. Тоннель эго» (которую, кстати, я тоже рекомендую прочесть), Метцингер представляет и обсуждает идею о том, что человек является не «личностью», а механистически функционирующей «феноменальной Я-моделью», которая имитирует личность. Причина того, что мы не замечаем и не можем определить эту модель в том, что мы как бы смотрим сквозь нее, и не можем непосредственно наблюдать процесс моделирования. Если бы мы могли видеть модели себя, то поняли бы, что на месте нас нет ничего, кроме этих моделей. Вы не можете знать, что вы такое на самом деле, потому что в противном случае вы узнаете, что знать некому и нечего.
Сама по себе мысль избавления от собственного «Я» очень сложная: её сложно вообразить как опыт, сложно представить себе каково это, жить без ощущения «Я». Это словно жить без сознания, не осознавая своих действий, или что? Это не совсем так буквально, и для примерного представления можно попробовать обратиться к исследованиям свободы воли, достаточно известным, согласно которым мысль появляется раньше, чем человек её осознаёт. То есть, возникает мысль, и в модели сознания она представляется как «моя мысль». Чья? Если начать искать этого субъекта, присваивающего себе авторство этих мыслей, то он окажется неуловимым. Есть обработка информации, поступающей через органы чувств, биохимия мозга, эмоции, память, автобиографический лор и способность представлять себя в будущем, планировать. Это всё процессы, локализованные в тех или иных частях мозга. Но владелец всего этого добра так и остаётся не найденным.
Внутри нас нет ничего, что можно было бы назвать «нами».
Метцингер во время лекции в Калифорнийском Университете в Беркли заявил о том, что мы пойманы в иллюзорность Я — при том, что «нет никого», кто мог бы переживать иллюзии — и назвал это «трагедией эго». Эта фраза хорошо подходит к теории Цапффе о сознании, как трагической ошибке, и Лиготти объединяет эти идеи. Однако там, где Метцингер умудряется выпетлять во что-то жизнеутверждающее, Лиготти остаётся на позиции мрачного пессимизма и «вульгарного материализма», называя человечество марионетками.
Метцингер старается убедить нас, что правда нас освободит, чтобы мы могли стать лучшими людьми — как только мы разберемся с вопросом «Кто такой человек?» (поскольку Метцингер полагает, что мы не те, кем себе кажемся), мы сможем ответить и на вопрос «Кем должен человек стать?». Лиготти подвергает это сомнению, поскольку, по его мнению, нет никаких оснований для таких позитивных выводов.
Вряд ли кому-то из нас удастся увидеть себя так, как мы выглядим по Метцингеру. В подобном случае ужас станет нам очевиден, и мы поймем, что понимаем очевидность этого ужаса: что мы есть ничто, что мы есть лишь человеческие марионетки, и что в это, в общем-то, не так уж и невозможно поверить. И что теперь, что будет теперь? Ответ: теперь мы сойдем с ума. Дальше наша раса исчезнет в великой эпидемии безумия, потому что с этих пор мы будем знать, что за занавесью жизни скрывается что-то жуткое, способное погрузить наш мир в кошмар. Теперь мы знаем, что мы ничто, лишь зловещие сверхъестественные парадоксы. Теперь мы знаем, что природа свернула не туда, и произвела на свет загадочных сказочных существ, которые по всем законам бытия не должны были существовать, однако же существуют.
Марионетки
Без мыслительных фокусов, мы довольно быстро предстанем перед тем, кем мы, в сущности, являемся. Противное напоминает взгляд в зеркало, в котором внезапно мы видим череп, издевательски осклабившийся нам сквозь кожу и плоть. А внутри черепа, ничего, только тьма и пустота. Здесь кто-то есть, и в тоже время — здесь нет никого — жутковатый парадокс, весь ужас в одном быстром взгляде. Крохотный кусочек нашего мира отслоился чешуйкой, а под ней оказался лишь хруст опустошения — ярмарочные карусели, которые отчаянно кружатся, но места на лошадках пусты. Мы сотворили для себя мир, но нас самих в нем нет. Возможно, если бы у нас достало храбрости взглянуть беспристрастно на свои жизни, мы бы поняли, кем мы на самом деле являемся. Но для этого нам нужно остановить карусель, которая, по нашему убеждению, будет кружиться вечность.
Лиготти часто использует образ марионеток в своих рассказах. Это, как правило, связано с эффектом «зловещей долины», суть которой заключается в том, что глядя на марионетку, мы подсознательно видим в ней себя — и в то же время — это бездушные объекты, которые изображают живое существо.
В «Заговоре против человеческой расы» я объясняю то, что считаю тревожащей природой марионеток, более подробно, чем смогу объяснить здесь. Попробую ответить кратко: куклы часто вызывают в нас особое чувство, ощущение, которое мы часто испытываем наиболее интенсивно в ночных кошмарах – чувство того, что за кулисами этой жизни есть нечто пагубное. Что именно – невозможно сказать уверенно и последовательно объяснить. Это то, чего не должно быть – но тем не менее это существует. По отношению к куклам важен не сам объект, а возможность того, что он может быть не тем, чем кажется. Что касается человеческих существ, то философы и другие вдумчивые люди размышляли о том, применима ли та же возможность к нам. Действительно ли мы такие, какими кажемся самим себе? Но никто так и не пришел к удовлетворительному ответу, имеются одни лишь предположения.
Когда мы смотрим на свое отражение в зеркале, мы можем задаться вопросом, кто или что смотрит на нас в ответ. Конечно, это абсурдное чувство так быстро проходит… а как иначе? Вот лишь некоторые из вопросов, которые я поднимаю в «Заговоре».
Ну разве это не прекрасно? Внутри нас целый мир — но при этом, здесь никого нет.
Кто управляет этими марионетками? Лиготти не отвечает на этот вопрос, но оставляет простор для творческих интерпретаций. Если представить себе сеттинг, в котором марионетками действительно бы кто-нибудь управлял, может получиться что-то интересное.
Модель, которую выстроил мозг, существовала не всегда. Если представить себе эту модель как некое устройство (не обязательно физическое), то архитектура этого устройства как раз и обслуживает четыре механизма Цапффе:
- Изоляция — устройство не даёт информации проникнуть в сознание.
- Якорение — устройство подсовывает готовые конструкции, к которым сознание может привязаться.
- Отвлечение — устройство постоянно генерирует задачи и стимулы.
- Сублимация — устройство позволяет преобразовывать обнаруженное противоречие в культуру: искусство, философию, юмор, литературу.
Лиготти заигрывает с этой идеей, сказав в одном из своих немногочисленных интервью:
Кто бы что ни говорил, мне кажется, будто мы эволюционировали как марионетки неведомых, более значительных сил, которые нами управляют.
У Антонио Менегетти что-то похожее называется «монитором отклонений», под которым выстроен отдельный, совершенно уникальный лор.
Так что, если субъект всё-таки есть? Кто дёргает за нити? Отказ от однозначного ответа сам по себе может стать источником космического ужаса, а любые варианты ответа всё равно не дадут всей ясности, потому что всегда будет стоять вопрос «что дальше»? Каждый субъект воспринимает себя как того, кто управляет системой ниже себя, хотя сам оказывается частью системы выше. Лиготти особенно интересен тем, что оставляет возможность для такого сценария открытой. Его марионетка может быть результатом биологической эволюции, а может быть частью более глубокой, неизвестной нам структуры.
Недавнее видео Али под названием С нашей эволюцией что-то не так, в котором он рассказывал о новой, чужеродной для природы формой жизни, (видео было посвящено книге Докинза «Эгоистичный ген»), настолько близко подводило к идее марионеток Лиготти, что казалось бы, блин, ну скажи ты это уже прямо. Он, конечно же, сказал это другими словами. Мемы, эволюция которых проходит таким же образом, как и биологическая — через репликации и мутации — управляют людьми. А наш мозг в этой системе — среда, на которой запускаются программы, заинтересованные в собственном распространении. То есть не человек использует идеи, а идеи используют человека. Симбиоз это или паразитизм — думаю что и то и другое, в разной мере, у разных людей, для разных идей.
Не самая приятная, возможно, немного жуткая, но при этом вдохновляющая в своей мрачной красоте идея, которая выводится из этого, заключается в том, что субъективное ощущение «я думаю ту или иную мысль» вовсе не значит, что мысль принадлежит какому-то автономному «Я». Никого нет дома.
«Предательство»
Ещё одна тема, которую поднимает Лиготти: «предательство» тех, кто ценит мрак и безысходность. Помимо того, что упомянутый выше Толстой предаёт свою «Исповедь» в повести «Смерть Ивана Ильича», ещё одним примером Лиготти приводит фильм «Семь». (Se7en, 1995). Он рассматривает этот фильм как продукт тёмного видения, в котором хаос одерживает триумфальную победу над порядком, до тех пор, пока на последней минуте актер Морган Фримен не приносит свет с кратким закадровым замечанием: «Эрнест Хемингуэй когда-то написал: „Мир — хорошее место, и за него стоит драться…“ Со второй частью я согласен.»
Это всё равно что вот, к примеру, вы берёте, читаете или смотрите что-то мрачное и пессимистичное, вроде даже начинаете ощущать этот вайб, всё это зло, существующее везде в мире вокруг и в то же время где-то подавленное глубоко внутри, словом, везде, кроме вашего сознания, наконец начинает просачиваться и туда тоже…, а потом в конце — «и жили они долго и счастливо». Или когда тот же Лиготти в своём «Заговоре» написал бы, что жизнь прекрасна и стоит того, чтобы жить. Или когда персонаж сериала, мрачный лиготтианский герой, в конце говорит:
«Когда-то была только тьма. А теперь, как мне кажется, свет побеждает».
Представили? А тем, кто смотрел первый сезон «Настоящего детектива», и представлять не надо.
Поэтому, когда у Лиготти спрашивают, что он думает о «Настоящем детективе» тот отвечает, что предпочитает оставить своё мнение при себе.
У Лиготти в «Заговоре» есть в своём роде заочный спор с философами типа Шопенгауэра и Ницше. Шопенгауэр в своей философии вывел, что, дескать, миром управляет слепая, иррациональная «Воля к жизни», а человек — лишь её страдающая марионетка. Но когда потребовалось лишь немного докрутить эту мысль и прийти к единственному логически завершающему выводу, он отступил, что заставляет сомневаться в его репутации как философа. А между Ницше и Лиготти, если бы они жили в одной временной линии, легко себе представить спор, в котором Ницше называет Лиготти и всех прочих пессимистов нытиками, а Лиготти называет его в ответ пафосным позером и агрессивным инфоцыганом. В общем, интересно.
По мнению Лиготти, все эти «предательства» — неспособность идти до конца в своих убеждениях, желание угодить зрителям, остаться на жизнеутверждающей волне — не имеет ничего общего с интеллектуальной честностью и является одним из четырёх описанных выше способов побега от бессмысленно зловещей реальности.
Каждый из нас, в той или иной степени, всегда возвращается в уютный самообман заговора. Шопенгауэр дожил до 72 лет, наслаждался хорошей кухней и игрой на флейте, говорил что чтение книг вредно, держа у себя в библиотеке 1375 книг. Эмиль Чоран написал десятки книг о бессмысленности существования и умер в 84 года. Лев Толстой, который боялся брать с собой на охоту винтовку, чтобы не было соблазна пристрелить себя, дожил до 82 лет. Философ-антинаталист Цапффе прожил 90 лет! Но разве можем ли мы их осуждать? От мыслителя не требуется вздёргивать себя, чтобы доказать свою правоту, иначе из всех философов-пессимистов, наверное, только Майнлендера можно назвать труъ-пессимистом.
Лиготти проводит эту черту достаточно чётко и не презирает человека за то, что тот ищет способы дожить до вечера и не выброситься из окна. Одно дело — дать слабину и зомбицироваться: в конце концов, не у всех достаточно воли оставаться пессимистом и не сходить с ума, и другое дело — стать апологетом позитивного мышления и моральных добродетелей, как Толстой, или остановиться на полшаге перед финальными выводами, как Шопенгауэр.
Мы должны согласиться, что являемся фанатическими приверженцами четырех способов Цапффе по заглушению сознания: изоляции («быть живым — это хорошо»), анкеровки («Одна нация под Богом с семьями, моралью, и естественным правом по рождению перед другими нациями»), отвлечению («Лучше убивать время, чем убивать себя»), и сублимации («Я пишу книгу под названием „Заговор против человеческой расы“»). Благодаря подобным практикам, мы превращаемся в организмы с гибким разумом, обманывающим самого себя «для своей же пользы». Изоляция, анкеровка, отвлечение, и сублимация — это уловки, при помощи которых мы поддерживаем в себе иллюзии, которые позволяют нам продолжать двигаться дальше.
Жизнеутверждающая часть
Однажды мне написал дипломированный психолог – очень тактичный и добронравный человек – и сказал, что из «Заговора против человеческой расы» вполне можно получить своего рода прививку, излечивающую от «черного», «беспросветного» взгляда на жизнь, при котором выживание индивида или целого мира – зряшная трата сил.
Он, скорее всего, прав… вот только я так и не написал такую книгу-прививку. Мне пришлось бы солгать самому себе и читателю, чтобы заявить о достижении этой благой цели. Тем не менее довольно много людей писали мне, что «Заговор против человеческой расы» помог им выжить, хотя бы потому, что их утешило открытие, что они были не единственными, кто не думал, что жить – это непременно хорошо. Это редкое утешение, поскольку так мало людей писали о жизни с такой точки зрения.
Лиготти, разумеется, не становится жизнеутверждающим писателем, даже если его книга становится для кого-то поддержкой. Никакого оптимизма в конце «Заговора» нет. Никакого «Теперь свет побеждает».
Не все художественные произведения заканчиваются смертью, а только те, что описывают жизнь персонажа до тех пор, пока описывать становится больше нечего. При этом в мире нехудожественной правды, в котором мы действуем по собственному намерению, мы знаем, до коей поры будет продолжаться наш рассказ. Что именно случится в финале, известно всем и каждому.
<...>
Этот малыш на старом фото, что на прощание машет ручонкой, он и вправду ваша прежняя версия? Ведь этот малыш совершенно на вас не похож. Личико малыша медленно тает во тьме что за вашей спиной, по сторонам вас, вокруг вас. Малыш машет и улыбается, и исчезает по мере того, как ваша машина катит к вашему внезапно урезанному будущему.
Все, счастливо, пока.
Нет никакого света в конце, есть только небытие. Именно когда мы отринем саму идею, что есть какой-то «единственный свет» или «смысл за пределами материального», тогда и начинается самое интересное. Не стоит останавливаться: нужно расчистить эту площадку основательно и жить в условиях абсолютной бессмысленности. Это полностью освобождающее знание.
Есть фрагмент на эту тему из сериала After Life:
Рики Джервейс, стендапер и актёр, в сериале After Life, который он сам продюсировал, играет роль вдовца, который разочаровался во многих вещах. На протяжении всего сериала он является резонером: позиционирует себя эдаким бытовым мудрецом, выставляя остальных персонажей «соломенными чучелами», позицию которых он красиво и безжалостно разрушает, всякий раз устраивая парад тщеславия и демонстрируя своё моральное и интеллектуальное превосходство перед ними.
Но то, что дозволено Рики Джервису в устроенных им самим декорациях, не позволяется простым смертным. В быту удел большинства из нас — продолжать быть удобными для всех и не шокировать окружающих нас нормисов своими радикальными взглядами.
Поэтому многие люди несут это в себе, поэтому же «Заговор» многие люди, прочитавшие его, считают утешительным. Это банальное чувство, что они не одни, к кому могут порой приходить мрачные мысли. Что ещё остаётся у этих людей, когда больше не остаётся никаких утешений и моральных костылей? У них остаётся всё, что у них есть, а это уже само по себе не мало.
Если не использовать мысли «Заговора» как рецепт и руководство к действию, а хорошо подумать (а я люблю задумываться о вещах утилитарных: какую пользу мне могут принести эти идеи?), то философия, начинающаяся с отрицания ценности существования, может привести к гораздо более интенсивному вниманию к самому существованию.
Понимая, что жизнь, несмотря на свои светлые стороны — бессмысленное зловещее страдание, есть смысл с эмпатией отнестись к своим близким, чья участь, в экзистенциальном смысле, ничуть не лучше вашей. Тем более, что другой жизни нет и не будет: ни у вас, ни у них.
Если сознание производит иллюзии, позволяющие человеку продолжать существование, надежда оказывается одной из самых эффективных таких иллюзий. Она обещает смысл, будущее и возможность спасения. Но проблема в том, что надежда обещает выход из положения, которое, возможно, не имеет выхода. Нет никакого смысла, нет никакой высшей справедливости, нет будущего, кроме того, что ограничено продолжительностью нашей жизни, вторая половина которой будет сопровождаться всё большим и большим количеством страданий, болячек, уходом близких, процветанию мудаков и мировой несправедливости. Игра с самого начала была нечестной, как говорил Бенни из Fallout New Vegas. Что делает «Заговор», так это помогает читателю развенчать эти иллюзии.
Здесь в тему оказывается уместной фраза из фильма Mad Max: Fury Road (всё ещё лучшего фильма, снятого за всю историю человечества, величайшего на всех уровнях):
«Надежда — это ошибка. Если ты не можешь исправить то, что сломано, ты сойдёшь с ума».
Эта фраза — словно пограничный переход от пессимистической философии к очень важному практическому выводу: ошибка заключается в том, что человек строит действия вокруг недоказанных обещаний, но отказ от надежды даёт свободу действий. И даже некоторый камень с души. Выдыхаем: нет смысла в поиске того, чего нет. Ты не ищешь ключи, если у тебя их нет и ты их не терял. Попытка скрыться от реальности в каком-то смысле вызывает больше страданий, чем сама реальность.
Завершающая цитата Томаса Лиготти:
Вы правы насчет моих педагогических амбиций в отношении «Заговора против человеческой расы» Я также хотел, чтобы он послужил своего рода утешением и даже пособием по самопомощи. Судя по некоторым электронным письмам, в глазах иных моих читателей я справился с такой задачей. У меня есть глубокое желание гордиться родом человеческим и даже верить, что жизнь стоит того, чтобы ее прожить и выстрадать. Но пока что человеческая история заслуживает лишь презрения и жалости. Иной раз кажется, что все мы лишены величия – и нет никаких признаков того, что оно у нас может проявиться в будущем, если нам в принципе оное уготовано. Несмотря на все похвалы, которыми мы охотно осыпали самих себя, мы оказались неудачниками, успешными разве что на ниве шутовства. По меркам галактики (и, возможно, всей Вселенной), мы – что-то вроде приюта для умалишенных; даже наши мечты – вздор. Мы состоялись только как дикари.
В этой фразе при всей её пессимистичности видна нереализованная, потребность Лиготти (да и многих прочих людей) восхищаться человеческим величием. В ней нет копиума, но всё равно ощущается какой-то драйв. Мы нащупали дно, и теперь от него можно оттолкнуться.