Солдатский сон

Часть первая. Форточка

Он засыпал тяжело, как тонут в болоте — медленно, с всхлипом, цепляясь за края яви. А когда провалился, оказалось, что он уже не он, а просто дух. Прозрачный, выдохшийся, вынутый из тела, как патрон из гильзы.

И дух этот потянуло в форточку.

Там, за окном, синело что-то похожее на свободу, но стоило ему сунуться в щель, как сзади ойкнули. Два голоса. Две женские тени.

Надежда — бабушка с маминой линии, мягкая, но цепкая, как репей. И Татьяна — вторая. Они не звали. Они просто были там, в изголовье, и тяжело дышали ему в затылок. А когда дух рванул наружу, они его вырубили. Не убили — выключили. Как телевизор.

А потом был приказ.

Последний. Он знал его не умом, а кожей: дембель. Отслужил. Всё. Конец контракта.

Он исполнил приказ — и оторвался. От бабок, от тела, от этого дома. Дух вылетел в форточку, даже стекла не звякнули. И сразу стало тихо.

---

Часть вторая. Между

Но тишина оказалась липкой.

Он не умер. Он застрял. Как щепка между бревнами прошлого и будущего. Сзади — память, впереди — пустота, а он висит посередине, и ни туда, ни обратно.

Вбежала семья. Те, кого он знал и не знал одновременно. Бабки — Надежда и Татьяна — снова начали делить его. Тащили в разные стороны, как старую скатерть, пока он не затрещал по швам. Они хотели его, но каждая — своего. Не его, а кусок.

И тут появился отец.

Отец не делил. Отец спасал. Он выдернул его из бабьих рук и понес. Но понес не к белым халатам, не в реанимацию с ее капельницами — понес в длинную землянку, где пахло махоркой и потом. Туда, где спали солдаты.

— Тут тише, — сказал отец. — Тут наши.

---

Часть третья. Гелендваген

Он лежал среди солдат, слушал, как храпят чужие, уставшие за жизнь люди, и думал, что, наверное, это и есть спасение. Но боль не уходила. Щемление в груди, где раньше была душа, не проходило.

А потом землянка осветилась фарами.

Черный «Гелендваген» стоял прямо у входа, урчал, как сытый зверь. Из него вышел знакомый — тот, кого он знал давно, кто давно уже стал миллионером, кто жил в другой реальности.

— Ты чего разлегся? — спросил миллионер, садясь на корточки. — Я договорился. Тебе продлили.

— Что продлили? — не понял он.

— Мучение, — усмехнулся тот. — Жить будешь. Еще повоюем.

Он хотел отказаться. Хотел сказать, что устал, что душа просится в тарелку, в никуда, в распуститься. Но посмотрел на спящих солдат, на отца, который курил в углу, и кивнул.

Он остался.

---

Часть четвертая. Император

Утро не наступило. Вместо утра пришло понимание: он должен умереть. Не сейчас, но скоро. Душа его (женская, как сказали ему шепотом, хотя он мужик) уже снялась с якорей и тянула в небо.

Но приказ — тот самый, последний — исполнить не давали.

Родственники гонялись за ним по сну, как за курицей, которую хотят зарубить, но боятся испачкаться. Отец бежал впереди всех, раскинув руки, и не пускал туда, за горизонт. Мать стояла в стороне и плакала, но не мешала — она хотела, чтобы его отпустили.

— Живи, — кричал отец. — Ты плохо жил, недостойно, но ты живи. Исправляй.

— Уходи, — шептала мать. — Там хорошо.

А он застрял между их голосами. Снова между. Снова ни там, ни тут.

И тогда случилось то, что случилось.

Отец вдруг перестал бежать. Выпрямился. Посмотрел на него — и исчез. А на его месте появился он сам. Только в другой одежде. С тяжелой короной на голове.

Он стал Императором.

В руках у Императора был старый телевизор — тот самый, в котором всю жизнь крутили «солдатский сон». Император поднял его над головой, как скипетр, и понес.

Все стихло.

Солдаты, которые спали в землянке, проснулись. Они смотрели на него — уставшие, контуженные, живые. И он смотрел на них.

— Спасибо, — сказал Император. — Служба окончена.

Он поставил телевизор на землю, и экран погас.

Сон кончился.

За окном светало. Дух не улетел в форточку. Он лежал в теле, тяжелый, как намокшая шинель, и слушал, как тикают часы.

Надя и Таня, бабушки, мирно посапывали в своем далеке. Отец, наверное, уже ушел на работу.

А он остался.

Император без армии. Солдат без войны. Просто человек, который решил остаться, потому что кто-то когда-то продлил ему мучение.

Или спасение.

Теперь не разобрать.