Транс наращивал мелодию. Эта ветвь пошла ровно наоборот: убирала всё, пока не осталась одна искажённая бочка. Тридцать лет её считали музыкой для маргиналов — а в двадцатые она оказалась главным звуком больших фестивалей.
Транс наращивал мелодию. Эта ветвь пошла ровно наоборот: убирала всё, пока не осталась одна искажённая бочка. Тридцать лет её считали музыкой для маргиналов — а в двадцатые она оказалась главным звуком больших фестивалей.