Самосбывшееся пророчество в мае 68-го: Эдуард Лимонов «Москва майская» («Альпина.Проза», 2025)
Среди крупных писателей второй половины прошлого и начала нашего столетия, пожалуй, нет фигуры более равной самой себе, чем Эдуард Лимонов. Равной самой себе во всём — от яркого, безудержного таланта (в литературе и политике) до чёрного, уязвляющего его, наверное, до последних дней сомнения — точно ли я всё делаю то, что нужно? И если да, то точно ли прикладываю к этому все силы?
Этими вопросами пронизан изданный в этом году роман «Москва майская», текст которого считался утерянным, но по счастливой случайности обнаруженным в архивных закромах Андрея Синявского в Стэнфордском университете в США. Сохранила его в рукописи вдова Синявского, Мария Розанова, отказавшаяся в своё время издавать книгу во французском своём издательстве «Синтаксис». Впрочем, и сам Лимонов, если верить литературному секретарю писателя Даниилу Духовскому, сомневался — стоит ли его публиковать, считая текст недостаточно хорошим.
Но сомневался Лимонов, впрочем, зря. «Москва майская» — это не просто отражение бесконечно нарциссичного Эда Савенко в зеркале бурных скитаний по столице 60-х годов. Это большая эпоха литературно-поэтического андеграунда, описать который так, как это сделал Лимонов, не смог бы никто.
Прежде всего потому, что досталось на орехи всем более или менее знаковым фигурам. И утончённо-хрупким, по-столичному домашним поэтам семинара Арсения Тарковского в Доме литераторов. И нарочито хулиганистым, неформальным поэтам-«смогистам» (СМОГ — литобъединение, чьё название расшифровывается как «Самое Молодое Общество Гениев» или «Смелость, Мысль, Образ, Глубина»). Выведен в образе упитанного ресторанного сибарита писатель Генрих Сапгир, чьи серьёзные стихи были под советским цензурным запретом.
Больше всего в «Москве майской» досталось Леониду Губанову, неформальному лидеру СМОГа, подпольному гению, свалить с пьедестала которого Лимонов подсознательно возжелал с первой же встречи. Вот весь портрет Губанова в одной только сцене, когда тот в застолье прилюдно унижает своего же соратника-«смогиста»:
«Губанов улыбался наглой фабрично-заводской ухмылкой. Дабы отыскать эквивалент этой улыбочке, Эду пришлось совершить скачок в его собственное фабрично-заводское прошлое. Такую возможно обнаружить исключительно на Тракторном посёлке вблизи Харькова, где живут вкрутую отпетые пролетарии, а в Москве — на какой-нибудь совсем уж Заставе Ильича или Красной Пресне, где там? Но так же нельзя. Это же запрещённый приём! Нельзя унижать своего парня. По кодексу так не полагается. Лёнька не мальчик — понимать должен. Если понимает, но унижает, значит, у него злобная натура».
В противостоянии со всем миром и особенно с миром поэтической Москвы Лимонов на протяжении всего романа. Это и соль, и натянутая струна «Москвы майской»: он, Эд (примечательно, что повествование ведётся от третьего лица), приехал в столицу, чтобы покорить её. Стать первым среди прочих, единственным гением, чьё мастерство и талант беспрекословно должны быть признаны всеми. Причём не в бронзово-застывшеи официозе, со всеми положенными по статусу привилегиями, а на его, лимоновских, условиях — ни малейшего шагу навстречу компромиссу.
Об этом он сам пишет в романе на контрастном примере вроде бы благостного во всём, но несчастного Генриха Сапгира:
«А что ждёт его, Эда, впереди. Свои четверть века нонконформизма? Те же люди, те же истории… Та же Москва? Сейчас ему интересно в Москве, уже менее интересно, чем в первые героические очень и зиму, но множество не открытых ещё аспектов московской жизни осталось ему открыть. Но когда-то ведь наступит время полного насыщения, и пластинка начнёт прокручиваться второй раз, иглой по тем же бороздам, извлекая уже знакомую мелодию… Хочет ли он, чтобы его будущее походило на сапгировское сегодня? Решительно нет. Сапгир принял условия, ему навязанные. Эд ценит сделанное Генрихом — его стихи, но ни способ жизни Генриха, ни его место в советском обществе молодого коллегу не привлекают».
Любопытно, что в романе про бурные, лихие и окрылённые для литературной Москвы 60-е Лимонов совсем ещё не видит себя политиком. Хотя тень политики, диссидентства в том или ином виде скользит по всем главам «Москвы майской» — в жарких спорах с поэтами, писателями и человеком, выведенном в романе под именем Революционер. Споров много, да толку-то что?
И можно считать (само)иронией тот факт, что сам-то Лимонов тех лет, в отличие от многих, не стремится в активные ниспровергатели советского режима. Да, каменеющую в раннем брежневизме власть он явно недолюбливает, но и на броневик залезать не спешит. Отношение к политике у того, совсем молодого ещё Лимонова, как в поговорке — хоть горшком назовите, только в печку не ставьте.
Характерна, к примеру, та небольшая часть «Москвы майской», которую он посвящает спорам с отцом по поводу ввода советских войск в Чехословакию. Здесь классика разлома по линии «отцов-детей», архетипический триггер, сознательно используемый Лимоновым для того, чтобы показать не политическое, но личностное — необходимый ему в то время разрыв с родительским домом, как ещё один фактор полной независимости от чего бы то ни было.
Но примечательно и опять же (само)иронично, что именно отцовские аргументы он сам использует позже в политическом споре со своей гражданской женой, Анной Моиссевной:
«— Самосады хуевы! — сказал он Анне Моисеевне. — Ну, теперь будут сидеть. Разве ж улицу переходят на красный свет? Ясно же, что грузовиком пизданёт. А войска из Чехословакии не выведут оттого, что красивый Вадик и некрасивая Наташа по остались полминуты с лозунгами на Красной площади…
— Это ты от зависти говоришь, Эд, — сказала Анна.
— Чему ж тут завидовать, дура!
— Славе! Ты же хочешь славы!
— Но не такой. Слава «жертвы» меня не устраивает. Как в рассказе Чехова, прославился, потому что попал под лошадь. В газетах пропечатали… И вообще, эти самые ёбанные чехи наших партизан в 1919 году пачками в Сибири расстреливали. Про Чехословацкий корпус помнишь, историю изучала?».
И так написана вся книга, вся «Москва майская» — рваная по структуре, стилистически неровная, эмоционально нервная, с героем, живущем в диком напряжении от неуверенности в будущем и в себе. Но при этом наполненная страстью и желанием перекусить, пережевать всех и вся, взобраться по «трупам» соперников на самую вершину. Чтобы там снова понять — нет, и это не предел, и это не конец, нужно что-то другое, всегда висящее в сумраке непознанного ещё дальше.
По большому счёту, Лимонов в этом романе про раннего себя как ни в каком другом тексте подсветил свой путь до конца жизни. Путь вечно неудовлетворённого эгоиста, не стареющего сердцем талантливейшего безумца, всегда бегущего вперёд и не понимающего, что для такого, как он, цели-то и нет. Той цели, которая его остудила и успокоила бы, заставила сесть в кресло со старческим кряхтением и сказать: «баста». А он и не сдавался до самых последних дней тяжёлой своей болезни, воевал с окружающим миром — как тут не вспомнить его горяче-ненавистный спич в адрес Захара Прилепина буквально за несколько дней до смерти?
Майская Москва 1968 года в романе обернулась для Эдуарда Лимонова самосбывшимся пророчеством на всю жизнь. Это писательская судьба, которую у него никто уже не отнимет, и ради прикосновения к этой судьбе, попытки понимания талантливого человека, стоит читать «Москву майскую».
Больше текстов о книгах, культуре, пиаре и маркетинге в общественно-культурном пространстве – в телеграм-канале «Культурные филки»