GEEZER BUTLER "INTO THE VOID" - перевод. Предисловие и Глава 1 "ВСЕ СЕМЕРКИ"

Предисловие переводчика.

Некоторое время назад я выкладывал (сперва на Пикабу, а после того как меня там навеки забанили, то на этом прекрасном сайте) перевод книги Стивена Кинга под названием "Сказка". Переводить было непросто, но интересно. Процесс от начала до конца занял примерно полгода моей жизни. С тех пор утекло немало воды и в нашу жизнь плотно вошли нейронные сети, агенты и прочее. И мне стало интересно - насколько современные модели могут помочь в переводе текстов. Я запустил Claude (c моделью Opus) и попросил перевести данную книгу. Было очень увлекательно наблюдать как модель героически боролась с собственными ограничениями: агент то и дело выдавал ошибку "нарушение авторских прав" и тут же находил способы эту ошибку обойти. В итоге спустя какой-то час в моих руках оказался перевод книги. И какой перевод? Отличный. Просто бери да читай. Хочу поделиться им с теми, кто готов его читать. И, пусть и это немного грустно, если при переводе книги Кинга я чувствовал себя немножко соавтором (я старался сделать текст удобочитаемым на русском языке), то в этот раз я максимум редактор при настоящем, опытном переводчике (вздох). Ну что же, давайте погрузимся Into The Void!

ОТ АВТОРА

Однажды утром в сентябре 1971 года две женщины, миссис Бэгли и миссис Хит, ждали автобус на Виктория-роуд в Астоне — районе, где я родился и вырос. Внезапно они увидели женщину в «зелёном платье с оборками», стоявшую посреди дороги. Потом они увидели свой автобус, мчавшийся прямо на неё. Женщины застыли от ужаса. Но в тот самый миг, когда автобус уже готов был сбить женщину, она исчезла.

Несколько месяцев спустя, на этот раз вечером, некая миссис Макфарлейн проходила мимо того же места, когда рядом с ней вдруг возникла женщина в «желтовато-зелёном платье». Женщина торопливо перешла дорогу и исчезла, едва ступив на тротуар на другой стороне. Позже выяснилось, что билетёрша кинотеатра Aston Cross Picture House много лет назад погибла именно на этом месте, переходя Виктория-роуд. В Астоне всегда происходило что-то странное. Неудивительно, что именно там родился Black Sabbath.

ПРОЛОГ

Недавно друг прислал мне мятую, потрёпанную по углам черно-белую фотографию с моего самого первого концерта. Дело было в 1965 году, на сцене приходского зала в Эрдингтоне, и я красуюсь в позе Джона Леннона, наигрывая на своей прекрасной красной гитаре Hofner Colorama.

Парню на этой фотографии сейчас уже за семьдесят. Волосы теперь седые, а гитара Hofner Colorama, наверное, стоит где-то в антикварной лавке или ржавеет на чердаке у какого-нибудь старого приятеля. Шестьдесят лет пролетели в мгновение ока . Как, чёрт возьми, это случилось? Когда я оглядываюсь назад на то, как всё сложилось, это кажется почти невероятным.

Когда играешь в рок-группе так долго, как играл я, драмы обычно хватает с лихвой. А если ты был в рок-группе в семидесятые и восьмидесятые, эта драма была выкручена на полную . Быть в составе Black Sabbath — всё равно что быть актёром в мыльной опере.

Уже настоящее маленькое чудо, что все четверо музыкантов первоначального состава пережили семидесятые, не говоря уже о том, что мы все до сих пор живы. По пути мы употребили столько выпивки и наркотиков, что хватило бы потопить линкор . Музыкальные критики десятилетиями пытались нас растоптать. Составы менялись так часто, что порой я сам не знал, в какой группе играю. Мы зарабатывали миллионы, теряли всё и снова возвращались к истокам, чтобы заработать их заново. Некоторые пластинки были отличными и продавались вагонами, другие — не очень. Мы срывали овации и в Личфилде, что в Стаффордшире, и в Окленде, в Новой Зеландии, но порой скатывались до фарса в духе "Спайнл Тэп" (англ. "Spinal Tap levels of farce" — отсылка к мокьюментари "This Is Spinal Tap" о незадачливой рок-группе; идиома: нелепый, абсурдный до карикатурности). Участники группы говорили и делали друг другу ужасные вещи — некоторые почти преступные — и дрались, как раненые звери.

Но когда Sabbath работали на полную мощность, а так и было большую часть времени, лучшего чувства не было. Вот Оззи — похожий на безумца, поёт и хлопает в ладоши так, как умел только он; вот Тони врывается в очередной чудовищный рифф; вот Билл держит группу в ритме; а я заставляю бас грохотать. Четверо друзей детства из рабочего района, ставшие близкими, как братья, занимались тем, ради чего большинство людей отдали бы правую руку (если только они не музыканты). Четверо мечтателей, которых с самого начала списали со счетов, утёрли нос критикам и сводили с ума миллионы поклонников.

Вот почему каждый раз, выходя на сцену, вплоть до самого последнего концерта, я оставался тем самым счастливым пареньком с черно-белой фотографии. Несмотря на все связанные с этим неприятности, лучшего способа зарабатывать на жизнь не было. Готов поспорить, вы не придумаете ничего лучше. Ракетные двигатели сжигают топливо так быстро, устремляясь ввысь, в ночное небо. Это точь-в-точь про Black Sabbath — хотя предсказать, что топлива хватит так надолго, мог бы только сумасшедший.

ГЛАВА 1. ВСЕ СЕМЁРКИ

АСТОН

Когда мне было шесть, примерно в 1955 году, мне явилось будущее.

Вот я лежу, укутанный в постели, и вдруг просыпаюсь от странного свечения. Я открыл глаза и увидел вращающуюся сферу, парящую прямо над моей головой. Вот из тьмы и рождается свет.

Я вгляделся в сферу и увидел на сцене мужчину. У него были длинные волосы, серебристые сапоги, и он играл на гитаре. Единственная сцена, которую я видел в жизни, была в школе, и использовалась она для рождественских постановок. Я понятия не имел, как выглядит гитара, не говоря уже о гитаре в руках длинноволосого мужчины в серебристых сапогах. Телевизора у нас тогда не было, а английские газеты не пестрели поп-звёздами.

Сфера провисела в воздухе, наверное, около минуты, а потом нырнула в камин спальни и исчезла в трубе. Звучит как страшный сон, и, наверное, у некоторых детей от такого душа бы в пятки ушла, но мне это странным не показалось. Я довольно быстро снова уснул.

Вы, наверное, думаете: «Вот те раз, а я-то считал, что Гизер — самый здравомыслящий из Black Sabbath». Как рабочий парень из Бирмингема мог увидеть видение, что ему суждено стать рок-звездой, если в 1950-х рок-звёзд ещё попросту не существовало? Но именно это я и увидел. И не один раз.

Когда я проснулся через несколько часов, в доме было тихо и спокойно. Горячий кирпич, которым я пользовался вместо грелки, больше не был завёрнут в полотенце и лежал у моих ног, как кусок льда (если вам интересно: мама разогревала кирпич или кусок железа в печи, заворачивала в тряпку или полотенце и клала мне в постель, чтобы согреть её, потому что центрального отопления в доме не было — а если полотенце разворачивалось сразу после того, как кирпич засовывали под одеяло, можно было обжечь ноги и проснуться с криком). Обои, отсыревшие от сырости, отклеивались от стены рядом с моей кроватью. Меня кусали клопы, которые появлялись из ниоткуда посреди ночи, как крошечная армия из засады. Когда я давил одного, на стену брызгала моя же кровь, и мы постоянно воевали с этими маленькими паразитами с помощью инсектицида под названием Flit, который, наверное, вредил нам больше, чем им. Мрачновато, если честно. Но судя по той сфере, будущее выглядело довольно многообещающим. Что бы это, чёрт возьми, ни значило.

Если оставить в стороне парящие сферы и таинственные сны о рок-звёздах, взросление в послевоенном Бирмингеме было суровым. Астон, район в центре города, где мы жили, всё ещё не оправился от разрухи Второй мировой войны. Люфтваффе уделяло Бирмингему немало внимания. Наш дом, 88 Виктория-роуд, находился в нескольких милях от крупного завода «Спитфайров» в Касл-Бромвиче, а также заводов ICI и Kynoch, где производили химикаты и боеприпасы. Одна бомба повредила крышу нашего дома, но нам, можно сказать, повезло. Она упала на углу Виктория-роуд, стерев с лица земли два дома и магазин.

Я родился в передней спальне того самого дома, 17 июля 1949 года. В той же спальне двадцать лет спустя я проснусь с текстом и басовым риффом «Behind the Wall of Sleep», крутящимися у меня в голове. Эта песня в итоге попала на первый альбом Black Sabbath.

Я был седьмым ребёнком седьмого ребёнка, рождённым на семнадцатый день седьмого месяца 1949 года, без семи минут полночь. На следующий день после моего появления сестра Эйлин попыталась выбросить меня из окна спальни. Ей было пять, и до этого она была младшей в семье, так что это была вспышка ревности. Бог знает, что бы она сделала, будь у мамы ещё дети.

Мои отец, Джеймс, и мать, Мэри, были родом из Дублина, Ирландия, где родились и моя сестра Маура, и братья Джеймс и Патрик. Моя старшая сестра Шейла родилась в Олдершоте, где отец служил в британской армии, а Эйлин и мой брат Питер, как и я, родились в Астоне.

Отец сбежал из дома в пятнадцать лет. Его отец был крайне строг и порол его по любому поводу. Отец вступил в полк Королевских шотландцев в восемнадцать лет и служил в Индии и Египте в 1920-х и начале 1930-х годов, прежде чем осесть в Астоне. Отец был умным человеком, повидавшим многое — ирландское восстание 1916 года, «вторжение» британской армии в Ирландию, военную службу и работу пожарным-резервистом во время Второй мировой войны. Он мог часами говорить на любую тему, особенно об истории и географии. Но у рабочих ветеранов вроде него, каким бы героем и умницей он ни был, было не так уж много возможностей. В итоге отец устроился в инженерную компанию Tube Investments, где упаковывал стальные трубы для экспорта по всему миру.

Отец работал не покладая рук. Каждый день он возвращался с работы совершенно измотанным, ужинал и укладывался спать ещё до восьми вечера. За тридцать лет единственный раз, когда он взял выходной, случился, когда у него лопнула язва двенадцатиперстной кишки и его срочно увезли в больницу. После двадцати пяти лет службы Tube Investments подарила отцу золотые часы. Не «Ролекс», конечно, но тоже недешёвые. Отец счёл их слишком вычурными и никогда не носил.

Мама (в Астоне всегда говорили «Mom», а не «Mum») была седьмой из девяти детей, выросших в бедности в Дублине, под гнётом британской армии и «Чёрно-рыжих» (англ. "Black and Tans" — прозвище британских вспомогательных полицейских сил в Ирландии 1920-х годов, названных по цвету наспех выданной формы; известны жестокостью по отношению к местному населению), терроризировавших жителей Ирландии. Окончив школу, она стала няней, а в 1929 году вышла замуж за отца. Мама была удивительной женщиной, которая держала дом в идеальной чистоте и постоянно готовила. Выбора у неё особо не было — слишком много ртов надо было кормить. Пока уголь ещё не стал общедоступным, мама возила меня в коляске на местный газовый завод, примерно за две мили, набивала мешок коксом (нет, не тем, что пьют или нюхают), вынимала меня из коляски, ставила на моё место мешок и везла меня домой пешком. Денег всегда было в обрез, но никто из нас никогда не оставался без еды, и мама всегда следила, чтобы у нас была новая одежда и мы были чистыми и опрятными.

Как и отец, мама никогда не пила и жила в железной дисциплине и по строгому распорядку. Каждую пятницу мама мыла все окна в доме — два из них я расколотил за одну неделю, гоняя мяч. Я до сих пор помню, как жалил отцовский кожаный ремень, которым он пользовался, когда я слишком уж безобразничал. Мама тоже спуску не давала: однажды я пришёл домой в слезах, потому что меня побил мальчишка постарше, и она отправила меня обратно с наказом «задать ему хорошую взбучку». Именно это я и сделал, и это принесло мне уважение местной ребятни.

Мама наказала меня физически лишь однажды, тростью, которую держала на случай, если кто-то из нас совсем отобьётся от рук. Но тогда так было заведено — если мама тебя ударила, ты понимал, за что, и уж точно не стал бы спорить. Лучших родителей я и представить себе не мог. Они подарили мне невероятно любящее, счастливое детство.

Астон был рабочим районом, застроенным в основном викторианскими рядными домами и домами «спина к спине». Жизнь там была, пожалуй, больше похожа на диккенсовскую, чем на современную. Молоко и хлеб развозили на телеге, запряжённой лошадью (машин на улицах Астона было мало, да и велосипедов немного). Хлеб к моменту доставки был ещё горячим и хрустящим — с тех пор я не пробовал такого вкусного хлеба. Поскольку Британия всё ещё восстанавливалась после войны, другие продукты оставались по карточкам до 1954 года, когда мне было пять. Но когда у тебя никогда не было лакомств вроде шоколада, конфет и всего того, что современные дети воспринимают как должное, ты по ним и не скучаешь.

Вплоть до позднего подросткового возраста однодневные поездки и отпуска в Дублине были едва ли не единственными случаями, когда я покидал Астон. Астон был почти всем моим миром, но меня это вполне устраивало. Поскольку ни у кого особо ничего не было, мы все присматривали друг за другом, и никто не смотрел на соседа свысока. Астон был процветающей частью Бирмингема, с отличной библиотекой, парком, спортивными площадками, несколькими церквями и школами, множеством пабов, магазинов и кинотеатров. Моим первым фильмом стали «Захватчики с Марса», на который меня водила мама в местный кинотеатр , и он до сих пор один из моих любимых. Я каждую неделю смотрел сериалы про Флэша Гордона — неудивительно, что меня так тянуло ко всему, связанному с космосом.

В астонском «Ипподроме» выступало немало больших звёзд, включая Лорела и Харди и Джуди Гарленд. У нас даже был величественный особняк семнадцатого века под названием Астон-холл, некогда принадлежавший семье Холт и подвергшийся нападению парламентских войск во время Английской гражданской войны. Люфтваффе его почему-то не тронуло. Знаменитый американский писатель Вашингтон Ирвинг останавливался в этом особняке в 1821 году — именно тогда он написал «Брейсбридж-холл».

Что ещё важнее, в Астоне было много работы, в том числе на знаменитой фабрике соуса HP и на пивоварне Ansells. Астон не был шикарным местом и порой бывал довольно суровым, но там было всё, чего только можно пожелать. Мне очень повезло вырасти именно там.

Наш дом был бы вполне просторным, если бы в нём не жили восемь человек — Шейла вышла замуж и съехала в 1951 году. Трое моих братьев спали в передней спальне, мама и две сестры — в средней, а мы с отцом — в задней. У нас не было ни телефона, ни горячей воды, ни ванной комнаты. Электрические розетки были только внизу. У нас всё ещё стоял оригинальный викторианский камин, которому, должно быть, было лет восемьдесят. Это была большая чёрная чугунная штуковина с печками по бокам, в которых мы жарили каштаны, запекали картошку и пудинги. У нас был довольно большой двор, место для хранения угля и комната, где прежние викторианские жильцы, видимо, хранили корм для своей лошади. Я играл там, когда шёл дождь, среди всякого хлама. Иногда я находил там картинку с обнажённой женщиной, спрятанную, судя по всему, одним из братьев. Если бы мама или отец их нашли, они бы, наверное, умерли от потрясения на месте.

Мыться мы ходили раз в неделю. Из двора притаскивали жестяную ванну, а воду грели на газовой плите и в медном котле. Когда мы были младше, мы, дети, мылись перед камином в гостиной. Когда подросли — стали мыться на кухне, там было больше уединения. По крайней мере теоретически. Однажды вечером сестра Маура принимала ванну, когда один из моих шариков закатился под кухонную дверь. Доставая его, я увидел, как она вылезает из ванны. А когда она вернулась в гостиную, уже одетая и обсохшая, я спросил её, зачем у неё между ног щётка. Ну, мне было всего шесть.

Нам повезло — у нас был собственный уличный туалет, хотя некоторым соседям приходилось делить один на несколько семей. Когда я узнал, что у некоторых людей туалет прямо в доме, я был возмущён: то есть люди ходят по-большому прямо у себя дома? Хотя иметь собственный туалет было не такой уж роскошью, потому что зимой там было чертовски холодно. И туалетной бумаги у нас не было. Вместо неё мы использовали газету… после того как её все прочитают. По субботам местная футбольная газета была розовой и казалась чуть мягче. Так что воскресенье было лучшим временем для похода в туалет . А если на странице как раз оказывалась фотография игрока «Бирмингем Сити» или «Вест Бромвича», которой можно было подтереться, — тем лучше.

АВФК

Если ты был родом из Астона в те годы, ты болел за футбольный клуб «Астон Вилла». Без вариантов. Никаких «Манчестер Юнайтед», «Ливерпуля» или «Челси», как это делают некоторые нынешние астонские детишки просто потому, что у тех денег больше и трофеев побольше. И уж точно ты не болел за «Бирмингем Сити» — этих презирали, называя «отбросами» с не той стороны города. Отдам должное их болельщикам — они остаются верны своему клубу и в горе, и в радости . Причём в основном в горе. Я бы даже сказал, что эта команда — позор для города.

Для тех, кто мало разбирается в футболе, — краткий ликбез: «Вилла» была настоящей силой в первые годы организованного футбола в Англии, выиграв шесть чемпионских титулов и шесть Кубков Англии между 1886 и 1920 годами. Говорят, королева Виктория была её болельщицей, как сейчас — принц Уильям. К тому времени, как появился на свет я, «Вилла» всё ещё держала рекорд по числу побед в Кубке Англии и была одной из всего двух команд, выигравших чемпионат и кубок в один и тот же сезон. Для меня клуб был чем-то вроде второй религии после католицизма. Теперь это моя единственная религия.

Из нашего дома было слышно рёв трибуны «Холт-Энд» на «Вилла Парк» — в те годы это была открытая трибуна без крыши, вмещавшая около двадцати тысяч болельщиков. Слышать подобный шум каждую неделю не могло не оставить глубокого следа в душе маленького ребёнка. Я также помню, как в 1950-х установили прожекторы, и как они заливали светом весь квартал, будто в конце улицы приземлился космический корабль. Когда «Вилла» играла дома, я гонял мяч во дворе с нашим бордер-колли по кличке Скэмп. А когда «Вилла» забивала и над кварталом прокатывался тот великий рёв, точно приливная волна, я представлял, что аплодируют мне.

В 1957 году, когда мне было семь, «Вилла» дошла до финала Кубка Англии, и отец купил крошечный чёрно-белый телевизор, чтобы мы все могли посмотреть матч. «Вилле» не давали никаких шансов, потому что нашим соперником был «Манчестер Юнайтед», только что выигравший чемпионат, а их звезда, Дункан Эдвардс, был этаким Дэвидом Бекхэмом своей эпохи. Тот телевизор оказался деньгами, потраченными не зря, потому что «Вилла» выиграла 2:1 и завоевала трофей в седьмой раз (вот она, эта заколдованная семёрка, снова!) — благодаря двум голам моего кумира Питера Макпарланда.

В тот день моя сестра лежала в постели с тонзиллитом, так что мама отправила меня в магазин за «Люкозейдом» и тюбиком «Смартиз» для неё (в те годы в Британии люди считали «Люкозейд», газировку золотистого цвета, чем-то вроде чудодейственного лекарства от всех болезней). Но вместо того, чтобы отдать гостинцы сестре, я оставил их себе. С тех пор каждый финал кубка я смотрю с «Люкозейдом» (ну, теперь уже версией без сахара) и «Смартиз» .

С семи лет мне разрешали ходить на матчи одному или с приятелем-другим. Попасть на трибуну «Холт-Энд» стоило всего один шиллинг (пять пенсов). А если шиллинга не было, я пробирался бесплатно в перерыве. По финальному свистку я перепрыгивал через невысокий забор за воротами, брёл через густую липкую грязь (как они вообще умудрялись играть в такой грязи, я не представляю) и хлопал Питера Макпарланда по плечу. Готов поспорить, бедный Питер только и мечтал поскорее от меня отделаться.

В те ранние годы разделения болельщиков по секторам ещё не было, так что можно было стоять рядом с гостевыми фанатами и беззлобно перекидываться шутками без всяких проблем. Но в 1960-х всё начало становиться куда опаснее. Болельщики «Манчестер Юнайтед» первыми заслужили репутацию отъявленных хулиганов. После того как мы обыграли их в финале 1957 года, они стали являться на «Вилла Парк» со значками «Ненавидим Виллу». Однажды в субботу днём я стоял на своём привычном месте за воротами, когда заметил, что к трибуне «Холт-Энд» направляются сотни болельщиков «Юнайтед». А через несколько минут после начала матча парень рядом со мной рухнул, и из головы у него хлынула кровь. В него попала летящая пивная бутылка. Тут же посыпались новые бутылки, и болельщики «Виллы» валились один за другим. Полиция быстро вмешалась, но заголовки местных газет в тот вечер были посвящены исключительно возмутительному поведению болельщиков «Юнайтед». Футбольное хулиганство подняло свою уродливую голову и с тех пор толком никуда не делось. А ещё был случай, когда мы играли с «Ноттингем Форест». Перед началом матча фанаты «Форест» устроили засаду на болельщиков «Виллы» на мосту через Трент и принялись сбрасывать их в реку. К счастью, мне удалось избежать купания, и я проскользнул на стадион уже после начала игры.

Через два года после седьмой победы в Кубке Англии «Вилла» вылетела из Первого дивизиона, как тогда называлась Премьер-лига. Я ходил с отцом в кино, и когда мы вернулись домой, по радио как раз передавали новость о вылете «Виллы». Я разрыдался и не мог успокоиться до самого утра. Но худшее, что случилось со мной по «виллийской» линии, было связано не с побоями и не с вылетом из дивизиона. Я до сих пор помню ту дату: 14 ноября 1959 года. «Вилла» играла с «Чарльтон Атлетик», и мне нужно было по пути на стадион зайти за приятелем Фрэнсисом Иганом. Когда мы уже собирались выходить из дома Фрэнсиса, его отец позвал нас внутрь и сказал: «А почему бы вам не приберечь свой шиллинг и не помочь мне покрасить гостиную?» Я не мог поверить своим ушам. Пропустить матч «Виллы»? Упустить шанс увидеть, как Питер Макпарланд и Джерри Хитченс, мои кумиры, творят чудеса на поле? Ни за что. Но отец Фрэнсиса настаивал, что игра всё равно обещает быть скучной, может, даже закончится 0:0, и уверял, что делает нам одолжение. Я прекрасно понимал, к чему всё идёт. Если бы мы его ослушались, он, скорее всего, запретил бы мне видеться с лучшим другом, а Фрэнсису ещё и всыпал бы. Так что я очень неохотно согласился.

Пока мы красили, с трибун то и дело доносился рёв — даже громче, чем обычно. Что там, чёрт возьми, происходит? По пути домой я спросил у болельщика «Виллы», какой счёт. «Одиннадцать — один», — ответил он с широкой ухмылкой и поднятыми большими пальцами. Это была одна из крупнейших побед «Виллы» за всю историю, и я был вне себя от злости. Стоит ли говорить, что наша дружба с Фрэнсисом уже никогда не была прежней. У меня до сих пор от этого сердце ноет.

ЖИВОТНЫЕ

К сожалению, футболист из меня был неважный. Меня брали в школьную команду лишь пару раз, и старина Скэмп, наверное, справился бы в воротах лучше меня. Скэмпа мне подарили на седьмой день рождения. Я водил его в долгие бесцельные прогулки, и мы стали неразлучны. Я полюбил его сильнее, чем любого человеческого друга.

В те времена люди отпускали собак гулять по улицам без присмотра. Однажды ночью Скэмп вернулся домой в ужасном состоянии — кто-то плеснул в него кислотой. Она прожигала дыру у него в спине, так что мы срочно повезли его к местному ветеринару, где родители потратили изрядную часть своих сбережений на его лечение. Рана заживала месяцами, и у него остался огромный заметный шрам, потому что шерсть на том месте больше не росла. Через несколько дней после нападения в местной газете вышла заметка про труса, который плеснул в кого-то кислотой. Он же признался, что перед этим опробовал кислоту на собаке. Надеюсь, жизнь у него была ужасной.

У нас в доме всегда водилась какая-нибудь живность. Старьёвщик, который разъезжал на телеге с лошадью, выкрикивая «старое железо, старое тряпьё берём», менял цыплят на любое барахло, какое у тебя завалялось. У нас были кролик и золотая рыбка, мелкая рыбёшка и головастики и даже черепаха, которую я нашёл в проулке за домом. Эта черепаха постоянно сбегала и брела к местному пабу. Её туда неизменно не пускали, а ведь «Белый лебедь» вообще-то был заведением непафосным. Но именно из-за Скэмпа я стал вегетарианцем — а это по меркам Астона 1950-х было делом довольно странным.

Маленьким я не знал, откуда берётся мясо, — оно просто появлялось у меня на тарелке (мама сама его почти не ела, но готовила для всех остальных). Но однажды я разрезал кусок мяса, и оттуда потекла кровь. Я спросил у мамы: «А откуда взялось это мясо?» Она ответила: «От животных». Мне это показалось самой отвратительной вещью на свете. Кто вообще захочет есть гниющую плоть мёртвого существа? И чем, собственно, отличаются Скэмп, свинья или корова? С тех пор я не притрагивался к мясу.

НУ ЧТО, ГИЗЕР?

С братьями и сёстрами я ладил прекрасно, но большинство из них были для меня слишком взрослыми, чтобы играть вместе. Джимми и Пэдди призвали на обязательную военную службу, так что в начале пятидесятых я их почти не видел. Именно из-за Джимми я и получил прозвище Гизер (моё настоящее имя — Теренс). Он служил среди множества кокни , и, приезжая домой в увольнение, вдруг стал называть всех подряд «gee­zer» — «братан», «чувак». А поскольку мне было всего около семи и я боготворил Джимми, я тоже начал называть всех «гизер».

Джимми обожал драться. Однажды субботним вечером он вернулся из паба весь в крови, с двумя фингалами. Я спросил его: «Ой, нет. Ты проиграл?» А он ответил: «Нет, тот парень в больнице». Джимми также обожал армейскую жизнь и мечтал попасть в SAS, но во время подготовки выяснилось, что у него боязнь высоты — как раз когда требовалось прыгнуть с башни, имитируя прыжок с парашютом.

В 1956 году Пэдди отправили в Африку — участвовать в британо-франко-израильском вторжении в Египет (более известном как Суэцкий кризис). Тогда я впервые увидел маму плачущей. Пэдди был метким стрелком и прошёл специальную боевую подготовку. Когда он вернулся из Египта, ему вручили медаль. Он сунул её в ящик, и больше её никто не видел. Однажды ночью на него напали двое грабителей, и двумя движениями он уложил обоих на землю скулящими. В итоге его спецподготовка всё-таки пригодилась.

Питер, второй по младшинству сын мамы и папы, не подлежал призыву, поскольку был частично глух на оба уха из-за травмы в детстве. Вместо этого он стал тедди-боем (англ. "Teddy Boy" — представитель британской молодёжной субкультуры 1950-х, одевавшейся в стиле, отдалённо напоминающем эдвардианскую эпоху («Тедди» — от «Эдвард»), часто ассоциировавшейся с уличными стычками) и устраивал беспорядки на улицах Бирмингема. Он одевался во всё чёрное — длинный приталенный пиджак, зауженные брюки, туфли на толстой подошве и галстук-шнурок. Его пиджак был специально переделан: в лацканы были вшиты лезвия бритв. Если бы кто-то схватил его за лацканы, то порезал бы пальцы в клочья. Ещё у него был удлинённый внутренний карман, в котором он прятал резиновую дубинку с трёхдюймовым куском свинца на конце и как минимум три выкидных ножа. Однажды, когда мы гостили у родни в Дублине, один остроумный ирландец увидел моего брата и сказал: «Гляньте-ка! Сама смерть решила отдохнуть!» Все покатились со смеху; даже Питер улыбнулся. Но тот старик, сам того не подозревая, попал в самую точку: и Питера, и меня по-настоящему завораживала смерть.

Поскольку с конца Второй мировой войны прошло всего несколько лет, а мои родители и старшие братья с сёстрами пережили и авианалёты, и продуктовые карточки на грани голода, и эвакуацию к чужим семьям в деревне, в доме царила ощутимая тревога. Отправка Пэдди на Суэцкий кризис и страх ядерного уничтожения времён холодной войны делу не помогали. Дом был буквально забит пневматическими ружьями и пистолетами, ножами, штыками и даже револьвером, который я как-то нашёл спрятанным под медным котлом на кухне. Всё это оружие осталось с войны, со времён страха перед вторжением.

Я как-то видел афишу фильма «Лагерь на Кровавом острове», на которой японский солдат вот-вот обезглавит человека. Эта афиша, наверное, у некоторых детей вызвала бы тошноту, но меня угроза насилия странным образом будоражила. Я тоже воображал себя японским солдатом и устраивал «казни» штыком, с деревянным пнём вместо плахи для воображаемой жертвы. Однажды один из братьев отправил меня на заправку за керосином для обогревателя в спальне. Я зашёл туда в противогазе и немецкой каске, и заправщик буквально взбесился: «В стране полно людей, которые погибли, воюя с этими гадами! А ну сними каску!»

Питер был одержим Гитлером и нацистами. Кому-то это покажется странным, особенно учитывая, что он родился во время войны. Они с друзьями играли в англичан против немцев, точно так же, как мы с моими друзьями играли в ковбоев и индейцев — наверное, потому, что первые шесть лет их жизни прошли именно в военное время. Кто знает, что делают с впечатлительным детским умом постоянные бомбёжки и сидение в бомбоубежищах. Питер коллекционировал нацистскую символику, значки, медали и форму и даже самостоятельно выучил немного немецкого. Он нашёл в Дублине музыкальный магазин, где продавались пластинки с речами Гитлера и ирландскими повстанческими песнями — и то и другое было запрещено в Британии. Он провозил их контрабандой, спрятав в конвертах от пластинок традиционных ирландских певцов, и слушал на заводном граммофоне у себя в спальне, поскольку розеток наверху не было.

Отец был весь в наколках, так что, когда Питеру исполнилось шестнадцать, он сам отправился в тату-салон и набил себе на предплечье свастику, пронзённую мечом. Отец, увидев это, пришёл в настоящую ярость. Татуировка воспалилась, и поделом ему. Когда Питер оправился от лихорадки, отец заставил его вернуться в салон и переделать рисунок во что-то менее оскорбительное. В итоге получились розы с надписью «MАМА» под ними. К счастью, как только он открыл для себя девушек, увлечение Гитлером и нацистами осталось в прошлом — а я после того, что случилось с ним, никогда не хотел никаких татуировок.

Каждое субботнее утро мы с Питером устраивали борцовские поединки. Но однажды утром он увлёкся и поставил мне фингал. После этого — никакой борьбы, слишком уж грубо он себя вёл. Много времени я проводил с младшей сестрой Эйлин, и мы беспощадно друг друга дразнили. А когда не был с ней, я тусовался с друзьями из школы или по соседству. Приятелей у меня было немного, но стеснительным я не был. Это пришло позже — после многих лет гастролей с Sabbath и жажды хоть какого-то уединения.

Нашей любимой игровой площадкой был участок разрушенных бомбёжкой домов — буквально, потому что те два дома и магазин, которые уничтожило люфтваффе, так и не восстановили. Однажды я нашёл там огромный осколок той самой бомбы, что натворила дел. Заброшенный грузовик на этом участке стал нашим логовом. Мы воровали хлеб и молоко с соседских порогов, тащили добычу в логово и там набивали животы. А через дорогу было бомбоубежище, наполовину затопленное, войти в которое мы то и дело подначивали друг друга. Мои родители и старшие братья с сёстрами пользовались им во время войны, когда бомбёжки становились слишком сильными для убежища Андерсона у нас во дворе.

Может показаться, что играть на месте разрушенных бомбёжкой домов — довольно мрачное занятие. Ничего подобного. Это был настоящий детский рай, место, где юное воображение могло разгуляться вовсю. У меня, безусловно, было куда более насыщенное детство, чем у многих нынешних детей, сидящих в своих комнатах, уставившись в экраны компьютеров. Я носился по этому пустырю с игрушечным оружием — космическим бластером или ковбойским револьвером, в зависимости от того, кем я хотел быть в этот день, — и переносился совсем в другой мир. А поскольку в местных магазинах по дешёвке продавали армейские излишки, мы, детвора, могли покупать настоящую военную амуницию, отчего наши военные игры становились куда реалистичнее.

Я всегда носил с собой нож, хотя в основном лишь напоказ. Пустить его в ход мне довелось лишь раз, когда другой пацан вытащил нож на меня. Мы потыкали друг в друга какое-то время, а потом решили, что вообще-то не хотим друг друга порезать. Хотя порой всё становилось довольно жёстко. Один раз мы фехтовали (деревянными мечами!) с соседом Джонни Смитом на крыше местной школы. Я слишком увлёкся, сбил Джонни с крыши, и он сломал себе руку. В другой раз я играл с братом Джонни, Робертом, и рассёк ему голову краем открытой консервной банки. Ему накладывали швы и делали укол от столбняка, а его мама пришла к нам домой жаловаться на меня. Винить её мне было, в общем-то, не за что.

РАЗНООБРАЗИЕ

У нас, детворы, всё сводилось в основном к возне и потасовкам. Но настоящего насилия я насмотрелся немало, особенно в районе паба «Белый лебедь» и вокруг него. В детстве наш район был в основном ирландским, с несколькими шотландскими семьями и одной — из Йоркшира. Но по мере того как в район стали переезжать семьи из Вест-Индии, Индии, Пакистана и Бангладеш, привлечённые работой на местных производствах, межрасовые стычки участились.

Однажды ночью я видел, как ирландец разбил кирпичом голову вест-индийцу. В чём была его вина? Он всего лишь хотел выпить в «Белом лебеде». В другой раз молодого пакистанца порезали прямо у входа в паб. Мама держала его на руках, пока не приехала скорая. А ещё был случай, когда я вернулся домой и увидел мужчину, привалившегося к нашей стене, — его буквально кромсали на куски двое пакистанцев разбитыми молочными бутылками. Кожа свисала клочьями с его лица, и он еле дышал к тому моменту, когда наконец прибыли скорая и пара полицейских.

Кое-что из увиденного было просто странным. Например, один вест-индиец, поселившийся в доме через дорогу, имел обыкновение высовываться из окна спальни и кричать: «Убирайся в свою Африку, чёрная сволочь!» — вслед любому чернокожему, который проходил мимо. Бог знает, что творилось у него в голове, но в том доме он надолго не задержался — скорее всего, его увезли в психушку.

Учительница как-то сказала нам приветствовать вновь прибывших азиатов словами «ассаляму алейкум» («мир вам»), если мы встретим их на улице. Но когда я в первый раз это попробовал, парень достал нож и погнался за мной. Понятия не имею, чем я его так обидел, но обиделся он явно всерьёз. В другой раз я шёл по Виктория-роуд с девушкой, и нас остановил мужчина азиатской внешности. Я подумал, что он заблудился и хочет спросить дорогу, но в итоге понял, что он предлагает заплатить, чтобы моя девушка пошла к нему домой. Я отказал, и он снова пригрозил мне ножом, но нам удалось от него ускользнуть.

Впрочем, не всё сводилось к недопониманиям и враждебности. Когда по соседству поселилась индийская семья, я подружился с сыном, Мадженлалом, и втайне был влюблён в его сестру Мадху. В день их переезда мать в панике постучала к нам в дверь. Я пошёл за ней в их дом, и она показала на открытый кран, из-за которого переливалась кухонная раковина. Она просто не понимала, что нужно повернуть кран по часовой стрелке, чтобы перекрыть воду.

Меня всегда завораживал их дом. Поскольку они не могли легко достать индийские продукты, они выращивали травы и специи у себя на заднем дворе и сушили чапати на крыше сарая. Внутри у них на стенах висели изображения бога со слоновьей головой и гуру — точно так же, как у нас висели изображения Иисуса и Марии. Поскольку отец служил в Индии в армии, он объяснил мне, что бог со слоновьей головой — это индуистское божество Ганеша, а гуру — духовный наставник в индуизме. Отец подружился с их отцом семейства, и они часто болтали через садовую изгородь, покуривая сигариллы — отец не курил их с самой Индии.

Мои родители никогда бы не признали, что подвергались дискриминации, но быть ирландцем в Британии в те годы было часто непросто. Мне было трудно это понять, ведь отец и тысячи других ирландцев сражались за Британию в обеих мировых войнах. Мой дядя Томми был ранен в Бирме, где притворился мёртвым, чтобы японцы не взяли его в плен. Он пролежал в грязи так долго, что подхватил малярию, и ему пришлось восстанавливаться у нас дома в Астоне, пока он не окреп настолько, чтобы вернуться в Дублин. Полагаю, эта враждебность во многом была связана с бомбардировочной кампанией ИРА в начале Второй мировой войны. Одна бомба убила пять человек и ранила семьдесят в соседнем Ковентри, так что многие британцы решили, что ирландцы на стороне Гитлера. Наверное, кто-то и правда был, но подавляющее большинство — включая моего отца и дядю — точно нет.

Однажды мы с приятелем из Белфаста играли на улице, когда мусорщик бросил: «А ну прочь с дороги, ирландские ублюдки». Такого слова я раньше не слышал. Тем же вечером мы все сидели за обеденным столом, и я вдруг выпалил: «А что такое "ублюдок"?» У нас дома действовало строгое правило не ругаться — стоило вырваться хоть «чёрту» или «сволочи», и отец говорил, что ругаются только невежды, и отхаживал меня ремнём, — так что это прозвучало так, будто я объявил себя самим дьяволом.

Мои братья и сёстры чуть не подавились едой. Мама с папой перекрестились и прочитали, наверное, десяток «Аве Мария». Не смутившись, я продолжил: «А это как в "Графе Монте-Кристо"?» — потому что как раз тогда по телевизору показывали этот фильм. После долгой неловкой паузы мне наконец объяснили, что это плохое слово и больше его употреблять не стоит. Даже сейчас я редко ругаюсь, несмотря на то что провёл тысячи дней в компании Оззи Осборна.

Мы никогда не ездили в отпуск в Британии и не ходили по ресторанам и кафе. На однодневные вылазки к морю — в Рил, Уэстон-сьюпер-Мэр и Аберистуит — мы брали еду с собой. Моя сестра Маура однажды забронировала комнату в пансионе в Блэкпуле. Когда она туда добралась, то увидела на двери табличку: «ИРЛАНДЦАМ. ЧЕРНОКОЖИМ. СОБАКАМ — ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Она развернулась и поехала прямиком домой.

В Дублин мы ездили через год на третий, паровым поездом из Бирмингема до Холихеда, а дальше на пароме до Дун-Лэаре. Во время одной такой поездки в поезде мы оказались в одном купе с двумя монахинями. Одна из монахинь ела бутерброды из жестяной банки, а доев, забросила банку через крошечное открытое окно. Она попала настолько точно, что я решил, будто у неё какие-то особые силы. В первый раз, когда я поднялся на борт парома до Дун-Лэаре, я заметил у него по бокам большие бочкообразные приспособления. Я решил, что это глубинные бомбы, и запаниковал, подумав, что на нас могут напасть подводные лодки.

Мы останавливались у бабушки, на Аппер-Лисон-стрит, и навещали тётушек, дядюшек и кузенов, а ещё пели ирландские повстанческие песни вроде «Кевин Барри» или «Восход луны». Бабушка Батлер была единственной бабушкой или дедушкой, кого я знал, — остальные умерли ещё до моего рождения. От её дома мы гуляли вдоль канала по Меспил-роуд или спускались к парку Сент-Стивенс-грин. В этом парке я заметил, что люди крестятся, проходя мимо одного здания через дорогу. Я спросил отца, почему, и он объяснил, что когда-то в окне того здания появился крест, и люди сочли это чудом. Другие прогулки были не столь приятными. Один раз я подрался с двумя ирландскими мальчишками, которых задел мой английский акцент. Тут уж куда ни кинь — всюду клин (англ. "I couldn’t bloody win!" — дословно «я никак не мог, чёрт возьми, победить», идиома: что бы я ни делал, оказывался в проигрыше).