Корчма "Кинжал и Гузно": Притон или Приорат Лимстима Питона

Хла Оад пахнет илом, солью и гнилыми водорослями — обычный запах любого рыбацкого поселения на юго-западном побережье Вварденфелла. Но если пройти мимо покосившихся причалов, мимо контрабандистских лодок с завешенными парусами, мимо надменного взгляда данмерской стражи — можно упереться носом в вывеску. Кривую, обгоревшую по краям, с намалёванной пьяной рукой картинкой: кинжал, воткнутый в нечто круглое и бесстыжее. Под ней — надпись, от которой у благородных домов сводит скулы:

«Кинжал и Гузно»

Приличные жители провинции плюются, услышав это название. «Гнойный нарыв на теле Морровинда», — говорят одни. «Босмерятник», — цедят сквозь зубы другие, вспоминая, что хозяин пускает сюда лесных эльфов, которых во всей Морровинде привечают неохотнее, чем каджитов и аргониан вместе взятых. Немудрено, ведь по повериям именно они придумали фистинг.

Матери пугают детей: будешь плохо себя вести — отправлю к Лимстиму Питону. На классовую исповедь. Храмовники записывают адрес на всякий случай. Ассасины Тёмного Братства, впрочем, тоже записывают — но по другой причине. В корчме подавалась очень вкусная кровяная колбаса.

Корчму сжигали дважды. Один раз — ординаторы , якобы искавшие еретика. Второй раз — гнусные личности, озлобленные постояльцы: слишком много было версий, слишком много врагов. А может, сам владелец, взбесившийся и впавший в Бурое Безумие? Не важно. Оба раза Лимстим Питон, хозяин заведения, стоял на пепелище, поправлял очки, обгоревшие с одной стороны, и говорил одно и то же:

— Ну что ж. Будем строить заново. Люди же не виноваты, что им негде выпить.

И отстраивал.

Дом длинный, двухэтажный, сложенный из потемневшего от времени и огня дерева и рыбацкого камня — там, где после пожара пришлось заменить сгоревшие балки, кладка светлее, будто заплатка на старом плаще. Крыша покрыта не соломой, а рыбьей чешуёй сланца, специально уложенной внахлёст — Лимстим настоял, чтобы больше не горело так легко. С фасада торчит резной столб-указатель, а на крыльце всегда сидит кто-то, кого лучше обойти стороной: то полусонный хаджит с кистью и альбомом, то данмер в глубоком капюшоне, неподвижный, как надгробие.

Заходишь — и колокольчик над дверью звенит фальшиво, немного натянуто, будто и сам смеётся над вывеской. Смеяться не нужно. Есть риск самому быть натянутым.

Внутри пахнет не гнилью, а дымом очага, элем, жареной рыбой и почему-то — всегда немного грибами. Потолок низкий, с потемневшими от копоти балками, на которых развешаны сушёные травы, рыболовные сети, и старый, погнутый двемерский шестерёнчатый диск, приколоченный просто потому, что «красиво блестит».

Зал большой, в форме растянутой буквы Г: основное пространство с длинными столами из грубо оструганных досок, где локти соседей то и дело сталкиваются, и боковой альков с низкими диванами, набитыми сеном, — там любят рассаживаться те, кто хочет тишины или напускной таинственности. Между столами и стойкой — вытоптанный до блеска пол, на котором чернеют старые пятна: то ли эля, то ли чего похуже, никто уже не разбирает.

В центре зала — очаг, сложенный из закопчённого камня, вокруг которого расставлены самые разномастные стулья, какие только можно вообразить: от резного трона, украденного явно из какого-то поместья, до перевёрнутой бочки. Именно здесь, у огня, чаще всего сидит сам Лимстим Питон, когда не хлопочет за стойкой.

Стойка — длинная, отполированная локтями тысяч посетителей, с зазубринами от ножей и, если приглядеться, с одним выжженным клеймом в форме кинжала — говорят, сам хозяин когда-то в порыве колдовского эксперимента поставил его сюда, «чтобы не забывать, зачем всё это».

Над стойкой висит доска для стрел и ножей — трофеи завсегдатаев, каждый счёл нужным оставить что-то своё. Рядом — полка с бутылками самых разных форм: сюда несут выпивку контрабандисты, алхимики, странствующие торговцы и просто те, кому нечем расплатиться иначе.

Деревянная лестница со скрипучими ступенями (одну специально не чинят — служит сигнализацией) ведёт на второй этаж, в длинный коридор с низким потолком, куда выходит десяток дверей — разных, потому что каждый постоялец в какой-то момент переделал свою под себя. Говорят там аж 803 комнаты, что бы это ни значило.

Комната Задрона Берсерка — первая от лестницы, и её ни с чем не спутать по запаху. Пол устлан мхом и грибницей, стены заставлены террариумами с болезненно-заботливо выхоженными кагути, малыми алитами и прочей вварденфелльской живностью, которую этот норд подобрал полудохлой и выходил из чистого сострадания. В углу — плетёная корзина с грибами его собственного выращивания, теми самыми, что сводят его в тихую алкогольную ярость по вечерам. Комната похожа на жилище телваннского мага — не по роскоши, а по перенасыщенности спорами, странными склянками и запахом сырой земли.

Комната Макарота — дальше по коридору, почти всегда заперта. Внутри — тонкие полочки с самодельными сувенирами из ракушек, костей и панцирей, аккуратно разложенный инструмент для резьбы и клетка со скрибом, который спит рядом с хозяином на подушке. Здесь тоже растут грибы — не для веселья, а для дела: Макарот делает из них краску.

Комната Хеллги — спартанская, почти без мебели, зато с алтарём для мелких защитных рун прямо на стене и грудой книг по чарам, которые он использует, обучая местных детей магии. На столе всегда стоит миска с мочёным скаттлом без единой специи — Хеллги считает, что приправы «портят характер еды», и ест это с каменным лицом, отказываясь делиться рецептом даже под пытками.

Комната М'Акща Какуна — напротив, и её видно издалека, потому что дверь чаще всего приоткрыта: изнутри пахнет благовониями, на стенах — десятки набросков обнажённой натуры углём и краской, среди которых, к негодованию некоторых, узнаваемы кое-какие лица завсегдатаев. Сам хаджит редко бывает трезв и ещё реже — один.

Комната Жуткого Юрайи — забита двемерскими механизмами настолько, что дверь едва открывается: тут светящиеся шары на пружинах, самобьющиеся часы, что-то гудящее в углу — и никто не знает, откуда у лысого нордлинга-горы такое богатство и такие связи, но всем как-то боязно спрашивать напрямую.

Комната Даниэля Мю — формально числится за ним, но за всё время никто не видел, чтобы туда кто-то заходил или выходил. Дверь всегда заперта. Лимстим утверждает, что плата вносится исправно — просто монеты сами появляются на стойке по утрам.

Остальные комнаты делят между собой Муравей, Валдур Марах, Тимса Тир и прочие, кто задерживается на подольше: там царит вечный беспорядок из луков, стрел, пустых бутылок и объедков — но никто не жалуется, потому что здесь никто никого не судит за грязь в комнате, если человек не грязен душой.

Ламповое место, каким его знают завсегдатаи, вертится вокруг фигур настолько разных, что со стороны кажется — сюда специально свозят самых отчаянных чудаков провинции.

Лимстим Питон, хозяин — добродушный женатый бретон с густыми тёмными волосами, усами и бородкой-эспаньолкой, в круглых очках, которые то и дело сползают на кончик носа, когда он хохочет над очередной сальной шуткой Валдура. Пастырь без храма, всеотец без паствы — так его называют те немногие, кто пришёл сюда за утешением, а не за элем. Слухи вокруг него растут, как грибы у Задрона в комнате: то он колдун, то сквернослов и грязнопис, то ассасин-оскопитель, то тайный друид (что, по его собственным уверениям, чистая клевета — «ну, отчасти»). Было время, когда он баловался некромантией — по его словам, безобидно, просто искал себя, пытался понять, какой у него Путь, какого он Домена, какого класса. За это его изгоняли из провинции и грозились расправой дважды. Он вернулся оба раза.

Мордан Дрет — или Дретуш, или Пинай-Кал — двухметровый силуэт в глухом капюшоне, чью расу не берётся назвать никто. Данмер? Бретонец? Аргонианин? Единственное, что известно точно, — он ассасин, и расправы его настолько дерзки и эпатажны, что ходит легенда, будто под капюшоном скрывается визгливый и гадкий босмер, которого все ненавидят заочно, даже не видев лица.

М'Акщ Какун — молодой распутный хаджит из Морнхолда, сын крупного эльсвейрского шейха, который предпочёл столичной роскоши кисть, вино и обнажённую натуру.

Муравей — босмер-лучник и вор, работающий, разумеется, нелегально, получивший кличку за привычку нести откровенную чушь с самым серьёзным лицом.

Валдур Марах — коренастый бородатый босмер, вечно с кружкой в руке и непристойной шуткой на языке; выглядит стариком, хотя лет ему не так уж и много. Отзывчивый и до одури неглупый — просто предпочитает казаться дураком, так безопаснее.

Хеллги — данмер с нордским именем, полученным в Виндхельме, в Квартале Серых, где он прожил не один год. Нелюдим, но щедр — готов угостить любого, кроме н'вахов, которых он презирает с той же силой, с какой обожает учить местных детей магии.

Даниэль Мю — бретонский маг, о котором никто ничего не знает: то ли он всегда невидим, то ли просто никогда не показывается.

Жуткий Юрайя — лысая гора мышц, нордлинг, обожающий всё технологичное; тайный миллионер, молчащий о себе, но чьи двемерские безделушки говорят громче любых слов.

Задрон Берсерк — норд-целитель с огромным сердцем, который лечит любую живность Вварденфелла — от кагути до алитов — и спивается от переживаний за неё же; меценат, готовый отдать последнюю монету другу.

Похабный Целователь — неугомонный имперец из столицы, одержимый идеями стартапов, лучший друг М'Акща и главный поставщик безумных идей на вечер.

Архимагистр Еретик — босмер-маг-ассасин, весь в синяках от бесконечных самоиспытаний на скорость, ловкость и ум; считает жизнь полосой препятствий и живёт в своей персональной ереси усложнения. Передвигается исключительно телепортами и кувырками, отчего кажется данмером — синий от ушибов и седой от пережитого ужаса.

Тимса Тир — крупный весёлый редгард-колдун из Имперского Города, завсегдатай, без которого немыслим ни один поздний вечер у стойки.

Отче Щавелий — падший в прелесть монах, астролог, нумеролог и доморощенный теолог, размахивающий кадилом и толкующий звёзды. Именно он помогает Лимстиму разобраться, какого тот класса и Домена — по расположению светил, разумеется.

Лекс Карыч — имперец, странствующий сказитель, переживший крупную драку с самим хозяином и ставший свидетелем того, как некий Серджио Булыжник, бретонец-предатель, пытался занять место Лимстима.

И, конечно, Чавк гро-Гемер — орк в женском платье, эксцентричный до неприличия, жаждущий, чтобы корчма стала именно такой рассадницей фриков, какой её называют завистники. С ним же бузил Дитмор Бузицус по прозвищу "Базюка", имперец того же лихого замеса, красив лицом, будто Крассиус Курио, обожающий треш и скандалы настолько, что однажды приволок в зал бездомного и битый час изводил его на потеху всем присутствующим, пока Питон, разозлившись, не выставил обоих за дверь. К слову, в любом из этих деструктивных и хаотичных личностей были светлые и добрые мотивы. Например, на прошлый праздник новолетия, Дитмор подарил Лимстиму Питону сладкий подарок. И нет, это были не фекалии.

Со стороны кажется, что «Кинжал и Гузно» — это сборище отбросов провинции: культисты, еретики, даэдропоклонники, ассасины, воры, торговцы телом, головорезы. Все, о ком приличные дома предпочитают молчать за закрытыми дверями.

Но если сесть у очага, взять кружку у Лимстима — который непременно подмигнёт и подольёт лишнего «на дорожку» — и послушать, как Валдур травит похабные байки, как Хеллги без единого слова подвигает тебе тарелку с безвкусным скаттлом, потому что видит, что ты голоден, а Задрон вполголоса ругает себя за то, что не успел спасти ещё одного кагути, — начинаешь понимать главное.

Здесь никого не спрашивают, кем ты был снаружи. Здесь не важно, эльф ты, которого не пускают в приличные таверны, или беглец, за голову которого назначена награда. Важно только одно — умеешь ли ты быть собой у этого закопчённого очага, среди людей, которых весь Морровинд назвал бы пропащими, а они сами называют друг друга — семьёй.

Корчму сжигали дважды. Оба раза Лимстим Питон, славный корчмий, отстраивал её заново — не потому, что был обязан, а потому, что знал: людям, которых больше нигде не ждут, нужно хоть одно место, куда можно вернуться.