Свет Харрисона

История гласит, что М. Джон Харрисон написал Свет как ответ на заявление Иэна Бэнкса (а было это, надо полагать, за пинтой-другой) о том, что Харрисон-де не умеет веселиться. Скучный ты дед. Говорят, что стены паба, в котором происходила эта интеллигентная дискуссия, до сих пор не могут отдраить от копоти.

Харрисон вообще довольно ядовитый индивид: ещё в молодости он решил объявить войну клише в научной фантастике — в жанре, название которого звучало для него как громыхание цепями. Ну, тесно было человеку в рамках научного. Начал он, тем не менее, с фэнтези. Его Вирикониум ломал жанр и ожидания читателя от него об колено без всяких прелюдий (и чем больше повестей и рассказов выходило в цикле, тем сильнее читатели морщили мозг от харрисоновского постлита), чем вдохновил немало коллег на эксперименты, в том числе Джина Вулфа с его Книгой Нового Солнца.

Майк уже тогда имел неблагодарную репутацию "писателя для писателей". То есть: не был никому, в сущности, известен, но влиял. Как радиация.

Одно время он был главным редактором британского научно-фантастического журнала Майкла Муркока New Worlds, где, по его словам, "перелопатил тонны сухого дерьма". Наевшись вдоволь, он опубликовал роман Устройство с Центавры, где методично прошелся по начавшей к тому времени уже порядком плесневеть космоопере массированным орбитальным ударом из всех орудий своего деконструкторского флота.

А в 90-х этот беспокойный мужик, напрочь утомившись от фантастики, вовсе ударился в альпинизм, о чём написал роман и сборник рассказов, за которые был удостоен премии Бордмана-Таскера "за достижения в литературе о горах". И такие тоже выдают.

И теперь мы в нулевых. Пристегните всё, что у вас там болтается, потому что мы входим в Зону квантовой вспенистости. Будет трясти.

Свет — это электрический фреш-микс из космооперы, которая каким-то чудом пережила предыдущую атаку; кислейшего псевдонуара; стёба над оккультными кругами (популярными в среде учёных всех мастей после Второй мировой) и читателями, которые любят, чтобы было понятно и чтобы "мир делал смысл". Должен же хотя бы выдуманный мир делать смысл...
Последних ядовитый Харрисон ненавидит особой любовью. Его краткая заметка на тему ворлдбилдинга, где он не менее огненно прошелся по святым коровам жанровой литературы, подожгла несметное количество седалищ в то же самое время, когда он писал трилогию Тракта Кефаучи.
Свет — его первая часть, но её можно считать самостоятельным произведением. Тем более что если вы думаете: "Ну, наверняка в следующих книгах цикла автор всё объясняет" — вам не сюда.
Помним о сломах ожиданий, да?

Свет — это роман для тех, кто очень любит (научную) фантастику и много её читал. А также: Свет — это роман для тех, кто ненавидит (научную) фантастику и в гробу её видал. Как Харрисон. Более или менее так. Во всяком случае, это точно роман для тех, кто любит додумать всё за автора, дело которого, по сути, заключается в подброске качественного угля в топку воображения читателя.

И вот тут мы подходим к самому главному.
Майк Харрисон — ебейший кочегар.

Он топит настолько густо и по-чёрному, мастерски владея измазюканной в чернилах лопатой, что от его прозы дышать тесно. Но очень Светло.
В огонь у него идёт вообще всё: живые математические концепции и астрономические аномалии, чудовищные фракталы и гадания на таро, белые дыры и причинно-следственные беснования, вложенные виртуальные реальности; клоны с огромными бивнищами танцуют под аккордеон доктора Зеда, Ужасники хлопают клешнями и просят ещё войны; сиамские близнецы-братья Стругацкие вдруг возникают из древней червоточины, а меж них без всякого предупреждения вклиниваются анально-оральные рефлексы Фрейда, Отто Ранк неймдропается просто так (не думайте о смерти), и немного теней Юнга добавляется для пикантной неопределенности. Над всем этим лютым сплавом рок-н-ролла и гашёной извести слов нависает неотвратимо-жёлтая гигантская резиновая утка.
"Это твой сигнал к побудке".

Текст Харрисона — это моя возлюбленная панкуха, это литра, которая искрит, фонит, шумит, и у неё всё время подтекает из неизведанных мест что-то зелёное. Не прикладывайте к ней счётчик Гейгера — вам оторвёт руки нахер. Ибо здесь всё можно.
Здесь нет ни господ, ни богов, кроме автора, и от прикасания его властной руки многим будет некомфортно — куда он там полез? Ой-ой... плюшевые тени прикрывают глаза костлявыми ладонями — но автор неостановим, он сделает вам интересно, чего бы это ему ни стоило и куда бы ему ни пришлось вас ради этого завести. Молить о пощаде бесполезно: как я уже сказал, в мире Света начисто нет высших сил, сочувственных Человеку. Но есть вездесущее говорящее пугало с черепом коня — стоит засмотреться на ракушки на пляже, и оно уже просачивается сквозь зазоры между песчинками, закручиваясь в самоподобные спирали. Именно оно в самом конце объяснит (или сделает вид, что объяснит), зачем нужны были все эти авгиевы конюшни духовных страданий, выпавших на долю героев.
Хотя Харрисон запротестовал бы от именования акторов, населяющих его текст, "героями". А Гайя Хелена Мохийам не посчитала бы их даже людьми, поскольку действуют они исключительно рефлекторно.

Но, кто бы они ни были, вот они:

Эд — пилот-виртуоз, он был всем, летал на всём, что летает, был везде, видел то, чего никто до него не видел; он коснулся пустоты и понял, что все его открытия не имеют никакого значения. Он бросил всё и сбежал от себя в твинк-бак. Там он крутой, хитрый перец, и всем нужен до зарезу.

Серия Мау — уже многие годы неприкаянно скитается по вселенной, не в силах оправиться ни ментально, ни физически от того, что на самом деле означала реализация её детской мечты "не летать на этом, но быть этим". Она — К-рабль, божественный звездолёт, который непонятно как работает, но способен пронзать небеса и туманности одной силой мысли.
Но чего стоит такая свобода, если теперь ты вот это?

Но первый приз в конкурсе "Самое Жалкое Существо" полноправно забирает Майкл Кэрни, который с самых младых лет сточил свой карандашик под зеро в поисках смысла жизни и всего такого; найденные ответы разрушили его до основания. Чем меньше о нём сказано, тем лучше.

Беглецы, травмированные Светлым будущим, бегут они от разного и в то же время от одного и того же. И бег этот приведёт их в самый центр неизведанной вселенной, где на ониксово-гладкой поверхности сферы кто-то вывел фотиновым лазером буквы размером в солнечную систему каждая: "NOSCE TE IPSVM". Кажется, это переводится как "Теперь ты можешь себя простить".

Познание — штука болезненная. А самопознание — втройне. Но в конце концов, их же предупреждали: "когда добьёшься всего, чего стоило бы добиваться, волей-неволей переходишь к тому, чего добиваться не стоило". Вот и они. Вот и мы.

Тракт Кефаучи актинически Сияет, раскинувшись бледной вульвой на весь горизонт событий, и реальность от его Света на всех квантовых слоях штормит самым непредугадываемым образом.
Беглецов носит по дешевым рыгаловкам, которые повсюду и везде, от Нью-Йорка до Нью-Нью-Йорка, одинаковы; их кошмарит озноб в амниотической жидкости вирта и по углам дешевых Мотелей Великолепия, в которых нет ничего великого несмотря на все достижения Науки. Даже в теплой мути воспоминаний и снов не находят они покоя — всюду только липкие руки, страх и позор.
Там, на мерцающем звездной пылью дне бытия, за право автономно разлагаться они будут драться всеми гравитационными силами своих эго, черные вспышки массовых ритуальных убийств озарят небеса, мосты (равно между людьми и галактиками) будут гореть ртутным пламенем. Но автор вовсе не хочет развлекать читателя словесной пиротехникой и движухой. Для него внутренний космос персонажей куда больше и притягательней Пространства, осталось найти корабль, который весь этот внутряк покорит. Eссe Homo, как он есть, вполне подойдет, вспомогательных устройств и препаратов не требуется.
Словом, все эти живописания Светлого будущего нужны только ради того, чтобы у читателя встали дыбом волосы, как у новочеловека, от осознания ужаса положения главных героев и он захотел немедленно вернуться от них обратно — в такую безопасную и понятную реальность за пределами фикшена. Так или иначе, но Сияние должно обрушиться вниз. А ты стать самим собой, больше просто некем и некому.

Некто охарактеризовал Свет Харрисона так: "это как если бы Томас Пинчон писал Звездные Войны". Он прав только наполовину, думается. Харрисон ощутимо постмодернов, но в отличие от Джорджа Лукаса, который жизнь положил на труд "описания и обоснования вообще всего" в своей вселенной, М. Джон стремится ровно к обратному. Создать вселенную, описывая её, но не объясняя.

Антиэскапизм — вот религия Харрисона. Цель её, в отличие от прочих, вернуть читателя к самому себе. Мантра её "Wherever you go, there you are". Храм её находится где-то в Шропшире, под холмом. Точный адрес не дам, следуйте по лей-линиям пока не запахнет старыми пишущими машинками и лимонами.

Таков путь. Пройти по нему означает любить, когда вам делают некомфортно и странно, весело и страшно, а раскавыченные цитаты не режут глаз. Когда стыдно от читаемого, несмотря на все заверения Харрисона в том, что "литература это всего лишь слова на бумаге" и "она не причинит тебе вреда". Ну да, конечно... Но если вас всё-таки вот вообще ничего не останавливает и вы решите пойти по этому пути, берегите глазки, дорогуши. Свет Тракта вызывает катаракту и неконтролируемый самоанализ. Особенно если рассматривать его из пятнадцатимерного пространства, удобно расположившись на Пляже бытия в шезлонге метафор. Но только осторожно, а то можно так навсегда и замереть — в позе идиота с ниткой слюны в углу рта, вглядываясь в слепое бельмо вселенной, и так и не понять, зачем оно всё было нужно. Одно ясно: пейзаж этот до смерти красивый, хоть и чудовищный.

Другими словами, не берите коллегу-мастера на понт, мистер Бэнкс.