Некоторые книги сообщают новые мысли. Пруст меняет способ мыслить
Почему уже больше ста лет роман Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» остаётся одной из тех книг, к которым снова и снова возвращаются философы? Почему рядом с ним оказываются имена Гуссерля, Мерло-Понти, Рикёра, Делёза и даже Витгенштейна? Неужели потому, что Пруст изложил в художественной форме какие-то философские идеи? Такой ответ был бы слишком простым и, вероятно, неверным. Пруст не объясняет философию. Более того, читать «В поисках утраченного времени» как роман с «заложенными философскими смыслами» — значит почти наверняка пройти мимо главного. Его книга не столько сообщает идеи, сколько производит с читателем определённую работу. Именно поэтому после нескольких сотен страниц многие начинают ощущать странную перемену. Меняется не мнение о героях, не отношение к сюжету и даже не понимание эпохи. Меняется способ, которым человек замечает самого себя.
Чтобы понять природу этой перемены, нужно отказаться от привычного ожидания, с которым мы открываем роман. Обычно литературу читают ради истории. Нас интересует, что произойдёт дальше, кто окажется прав, чем закончится конфликт, как изменятся герои. Даже самый сложный роман удерживает внимание развитием событий. Пруст почти сразу нарушает этот негласный договор между автором и читателем. Его повествование словно сопротивляется нашему ожиданию сюжета. Вместо стремительного движения вперёд возникают длинные описания, воспоминания, ассоциации, повторы и отступления. Если читать Пруста так же, как читают приключенческий роман или психологическую драму, неизбежно возникает вопрос: когда же наконец начнётся действие? Постепенно становится понятно, что действие уже началось, но происходит оно не с героями, а с читателем.
Пруст медленно перестраивает наше внимание. Мы перестаём ждать событий и начинаем замечать процессы, которые обычно остаются совершенно прозрачными. Как рождается воспоминание. Почему запах способен вернуть целый мир. Каким образом одно случайное впечатление соединяет десятилетия жизни. Почему человек понимает значение собственного опыта лишь спустя много лет. Мы начинаем наблюдать не столько жизнь героя, сколько устройство собственного восприятия. Именно здесь роман перестаёт быть только литературой и становится своеобразным упражнением внимания. После нескольких сотен страниц читатель ловит себя на том, что уже не просто читает текст. Он начинает наблюдать собственную память, замечает, как воспоминания возникают не по приказу, а благодаря случайным совпадениям, видит, что прошлое не исчезает окончательно, а продолжает существовать в глубине настоящего. То, что сначала казалось исключительно историей героя, постепенно оказывается исследованием самого процесса переживания.
Именно в этот момент становится понятным, почему роман Пруста оказался столь важен для философии XX века. Дело не в том, что его можно перевести на язык философских понятий. Любая подобная попытка неизбежно обедняет текст. Философов привлекает другое. Пруст делает средствами литературы то, что философия пытается сделать средствами анализа: он заставляет человека обратить внимание на собственное сознание. Поэтому рядом с его романом естественным образом возникает имя Гуссерля.
Феноменология начинается с простого, но необычного требования. Она предлагает перестать воспринимать мир как нечто само собой разумеющееся и обратить внимание на то, каким образом этот мир вообще становится для нас опытом. Обычно мы видим предметы, людей и события. Гуссерль предлагает увидеть ещё и сам процесс видения. Его интересует не столько содержание сознания, сколько работа сознания. Пруст делает почти то же самое, но совершенно иным способом. Он не объясняет устройство сознания и не вводит специальных понятий. Вместо этого он создаёт такие условия чтения, при которых читатель начинает замечать работу собственного сознания самостоятельно. Разница принципиальна. Философия убеждает аргументами, тогда как Пруст меняет само направление внимания читателя. Именно поэтому роман нельзя назвать художественной иллюстрацией феноменологии. Скорее, он воспитывает тот тип внимания, который позднее позволяет понять, зачем вообще понадобился феноменологический проект Гуссерля.
Однако человек, начинающий наблюдать собственное сознание, почти сразу сталкивается с новой трудностью. Можно ли вообще выразить подобный опыт словами? Именно здесь рядом с Прустом возникает Витгенштейн. На протяжении всей своей философии он вновь и вновь возвращался к вопросу о связи языка и человеческой жизни. Почему некоторые вещи удаётся выразить без труда, тогда как другие постоянно ускользают от слов? Где проходят границы языка и совпадают ли они с границами опыта? Эти вопросы неожиданно помогают иначе взглянуть и на самого Пруста.
Длинные предложения Пруста давно стали предметом литературных шуток, однако их необычная форма объясняется вовсе не любовью автора к сложному синтаксису. Эти предложения пытаются удержать движение мысли до того момента, как она превратится в законченное утверждение. Каждое уточнение, каждое ответвление, каждая вставная конструкция работают не как украшение текста, а как попытка сохранить непрерывность переживания. Пруст не просто рассказывает о сознании. Он заставляет язык двигаться настолько медленно и гибко, чтобы тот не разрушил сам опыт, который стремится выразить. Именно поэтому имя Витгенштейна оказывается рядом с романом Пруста не потому, что один подтверждает идеи другого, а потому, что оба подходят к одной и той же границе, исследуя её разными средствами.
И всё же было бы ошибкой считать, что главное открытие Пруста состоит в его близости к феноменологии или философии языка. Самое существенное происходит не в истории идей, а в опыте самого читателя. После Достоевского человек иначе размышляет о добре и зле. После Кафки иначе воспринимает власть и чувство беспомощности. После Оруэлла иначе читает политические новости. Но после Пруста происходит изменение другого рода. Человек начинает замечать не только то, что он переживает, но и то, как вообще возникает переживание. Его внимание впервые обращается не исключительно к миру, а к собственному способу присутствия в этом мире.
Поэтому «В поисках утраченного времени» нельзя считать романом, который просто нужно однажды прочитать. Скорее, это книга, через которую необходимо пройти. Она не снабжает читателя готовой философией, не предлагает законченной теории памяти и не формулирует системы взглядов. Она делает нечто менее заметное, но, вероятно, более важное: постепенно перестраивает само внимание. По этой причине Пруст оказывается рядом с Гуссерлем и Витгенштейном не в силу исторического влияния и не благодаря совпадению отдельных идей. Их объединяет не принадлежность к одной традиции, а масштаб задачи. Каждый по-своему пытается ответить на вопрос, который редко становится предметом повседневного размышления: что происходит между человеком и миром прежде, чем этот мир превращается в мысль, воспоминание или слово?
Великие книги отличаются друг от друга не только тем, что они говорят. Некоторые действительно сообщают новые мысли. Другие меняют способ мыслить. «В поисках утраченного времени» принадлежит именно к таким книгам. Возможно, поэтому её чтение становится не завершением литературного опыта, а началом философского.